Глава 16. Не-вода

Хронология: тот же период. Рабские ярусы и озеро фаэрзресс.

Рабство стирает память не по дням, а слоями. Сначала уходят лица, затем даты, потом мелкие, почти постыдные привычки, после — слова, которыми когда-то называлась собственная жизнь, а в конце остаётся только то, что вспоминать больно настолько, что не даёт себя забыть вовсе. Аманса — так её звали когда-то, хотя само имя давно стало для неё чужим звуком — уже не помнила, когда впервые услышала песнь. Не помнила и того, сколько лет провела у нижнего подъёмника, считая — не из надежды что-либо изменить, а потому лишь, что в таких местах считают всё: порции каши, шаги надзирателей, удары хлыста, дни от болезни до смерти соседа и редкие часы, когда тебя не дергают за цепь. Собственные мысли были последним глотком свободы, где у разумного отнимали всё остальное.

Хозяева звали её зулкир — не именем, а кличков, как зовут скотину или редкую, но не особенно ценную зверюшку. Аманса была светлой эльфийкой: невысокой, костлявой, с волосами цвета прелой соломы, какими их сделала здешняя вода и пыль. И недавно ее перевели из шахт на озеро.

Озеро, возле которого работали рабы, убивало медленно и без всякой избирательности: фаэрзресс, разлитый в нём, травил всех, но рабы, как это водится, всегда стояли к яду ближе остальных. Они таскали бочки, скользили на мокром камне, теряли зубы, кашляли кровью, сходили с ума, и всё это считалось обычным ходом вещей, почти хозяйственным износом. Так, пожалуй, и бывает в местах, где чужая жизнь давно переведена в категорию расходных материалов.

Наверху уже шёл бой. Стены дрожали, с потолка сыпалась порода, по переходам тянулся рёв боевых рогов дерро, созывавших подкрепления, и это единственное обстоятельство делало день хоть сколько-нибудь отличным от прочих. Илитиири пришли, шептались в бараках, как шепчут имя бедствия: не зная, бежать или прятаться. Тёмные эльфы не освобождали рабов, они просто убивали прежних хозяев и становились новыми. Но даже такая перемена иногда выглядит новой надеждой, если прежняя жизнь и без того кажется хуже смерти.

Потом звук изменился. Аманса не сразу поняла, что слышит не бой. Это было… что-то очень низкое. Глубокое. Вибрация, идущая не от стен, а от самой воды. Озеро, которое было наполнено не совсем обычной водой, или вовсе не водой, загудело — басовитым, утробным, протяжным звуком, от которого заныли зубы и задрожал воздух. А потом пришла песнь. Не слова, а вибрация. Волна звука, ударившая не по ушам, а в затылок, в основание черепа, в ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты. Бежать. Замереть. Бежать. Замереть. Двести рабов, стоявших в очереди, дёрнулись одновременно — как одно существо, как тело, пронзённое судорогой. Кто-то упал. Кто-то закричал. Бочки, черпавшие светящуюся не-воду, качнулись и обрушились, заливая помосты светящейся жидкостью. А затем Аманса увидела его.

Фигура стояла на поверхности озера — на воде, которая не была водой, на сияющей маслянистой глади, как стоят на льду, только лёд обычно не светится и не пульсирует. Темный эльф. Серокожий, высокий, без мантии — в лёгкой кольчуге, с чёрными волосами, которые шевелились сами, словно их трепал ветер, хотя ветра тут точно не было. Он стоял с запрокинутой головой, и песнь шла из него — не из горла, из всего тела, из рук, из груди, из зрачков, которые светились таким же фиолетово-зелёным светом, как и само озеро. Рядом с ним — второй. Такой же, но бледнее, тусклее, как отражение в мутном зеркале. Копия, двойник, тень. Песнь нарастала. Аманса зажала уши, но это не помогало — звук был внутри, он уже пробрался через кожу, через кость, через всё, чем она была, и теперь ковырялся в её мозгу, как любопытный ребёнок в коробке с игрушками. Она чувствовала, как ритм выключает что-то — не страх, нет, наоборот, страх остался — а волю. Желание двигаться. Желание быть.

Дерро кричали. Где-то на уступах, на островках посреди озера, шаманы швыряли в поющую фигуру всё, что могли — духов, проклятия, артефакты, огонь. Их магия увязала в сиянии, как мухи в смоле, гасла, рассыпалась, не долетая до фигуры и нескольких десятков шагов. Один шаман — старый, с бельмом на глазу и нижней челюстью, усаженной железными зубами — взвыл, сплёл руками нечто сложное, чёрно-зелёное, и швырнул. Огненный дух, выдравшийся из его ладоней, ринулся к фигуре, завывая — и растаял в полушаге, как снежинка на раскалённой плите. Шаман упал на колени и схватился за голову, из его ушей хлынула кровь. А потом дерро начали лопаться. Аманса видела — это были не слова, не метафора, а буквальное, физическое событие: солдат, стоявший на ближнем уступе, вдруг скрючился, захрипел, и его тело переломилось, как тряпичная кукла в руках жестокого великана. Кровь, желчь, что-то ещё — выдавилось из него, как переспелый персик, и плеснуло на камень. Следующий. Следующий. Третий. Четвёртый. Волна шла от центра озера к краям, и каждый, кого она касалась, оказывался выжатый, опустошённым, сломанным в каком-то людоедском смысле.

Рядом с Амансой рухнул надсмотрщик. Его толстое серое тело, секунду назад такое грозное и нерушимое, скрутило штопором, и из горла вырвался хрип — не крик, а бульканье, звук лопнувшего пузыря. Глаза вылезли из орбит. Нижняя челюсть отвисла, обнажив коричневые зубы. Он был мёртв прежде, чем тело успело коснуться камня. Рабы падали тоже — кто от ужаса, кто от волны — но Аманса заметила: их ломало куда реже. Песнь почему-то четко различала дерро и остальных.

Аманса побежала. Вверх, по лестнице, прочь от озера, прочь от песни, прочь от серокожего, который стоял на воде и пел миру колыбельную смерти из крови и кости. Ступени крошились под ногами — стены дрожали, помосты падали, лестницы складывались, как карточные домики. Она не оглядывалась. Она знала: если оглянется — увидит, как озеро поднимается.

Тарлгрим Кривозуб услышал песнь за три удара сердца до того, как умер первый дерро. Он стоял на четвёртом островке — плоском выступе базальта, торчавшем из маслянистой глади озера, как гнилой зуб из десны. Вокруг — ещё шесть островков, на каждом по двадцать-тридцать воинов и хотя бы один шаман. Между островками — фаэрзресс: густое, тягучее, переливающееся зелёным и фиолетовым, тёплое, как кровь из свежей раны. Озеро кормило их. Озеро защищало их. Озеро сводило с ума тех, кто не был рождён на его берегах. Тарлгрим был рождён здесь. Его мать утонула в озере, когда ему было три цикла — шаманы сказали, что излучение приняло её, что она стала частью дна. Он не верил. Он видел, как её тело всплыло через декаду — раздувшееся, светящееся изнутри, с пустыми глазницами, из которых сочился зеленоватый туман. Шаманы забрали тело. Тарлгрим запомнил. Сейчас ему было сорок семь — старик по меркам дерро. Левый глаз не видел с рождения, и то была мутация, обычная для детей озера. Правая рука — на два пальца длиннее левой, с дополнительным суставом на мизинце. Тоже обычное дело. Шаманский дар — способность чувствовать течения фаэрзресс, как рыба чувствует потоки воды — достался ему от матери.

Или от озера. Иногда Тарлгрим думал, что тут нет никакой разницы. Он всем нутром чувствовал врагов наверху — их холодных мёртвых солдат, их живых, их командира с ледяным разумом, считающим потери, как торговец считает монеты. Островки держались: фаэрзресс выжигал чужую магию на подходе, а без магии мертвецы были просто мясом. Тарлгрим начинал верить, что они выстоят. Что озеро спасёт их, как спасало прежде — от дуэргарских набегов, от тварей из глубин, от всего. Потом прилетел корабль. Тарлгрим видел его в магическом зрении — уродливое деревянное корыто, облепленное заплатками грубой силы, как нищий — лохмотьями. Но сила, текущая по его рунам, была знакомой. Той же природы, что и озеро. Той же крови. И с корабля спустился тот, кого Тарлгрим сразу узнал — не лицо, не фигуру, а источник. Огромный, неровный, пульсирующий источник грубой магии, похожий на второе сердце озера. Страх пришёл неосознанно. Страх пришёл как вкус — медный, кислый, заполнивший рот, горло, лёгкие. Тарлгрим сглотнул, но вкус остался.