Когда камни рухнули, рабы хлынули в проход — не бегом, не строем, а потоком, как вода через трещину в плотине. Драугры открыли огонь. Болты прошивали тела насквозь — люди падали, гоблины падали, но те, что оставались на ногах, не останавливались. Они шли по телам своих, и на их лицах — ни боли, ни страха, ни ярости. Только пустота. Только та же минеральная, нечеловеческая безмятежность, с которой они стояли перед завалом. Мригги ударили — некромантическая волна, обычно парализующая всё живое в радиусе действия. Три мригга одновременно — это сила, способная остановить отряд бывалых воинов, заставив их тела заледенеть, а сердца — замереть на три удара. На дерро, на людей, на любую живую плоть волна действовала безотказно. Рабы ее совершенно не заметили. Их тела были живы, но разумы — нет. Они словно принадлежали кому-то другому, и это другое совершенно не боялось нежити и смерти. Это другое, вероятно, знало о нежити больше, чем сама нежить знала о себе. Драугры переключились на мечи. Бой в тоннеле всегда тесный, грязный и бессмысленный. Мёртвые рубили живых, живые лезли на мёртвых, и всё это происходило в абсолютной тишине, потому что ни одна из сторон не кричала. Мёртвым нечем кричать. А рабам — незачем. Дилаэль смотрел на молчаливый, но яростный и несколько механический бой и думал.

Рабов — сотня. Драугров — двести. Размен один к одному, если рабы не умеют сражаться. Один к трём, если умеют. Они не умели, но лезли вперед с голыми руками, зубами, телами, жертвуя собой с механической готовностью, как живые снаряды, как таранные болванки из мяса и кости. Один раб вцепился зубами в предплечье драугра и не отпускал, даже когда мёртвый клинок отсёк ему голову — челюсти разжались только через двенадцать секунд. Дилаэль засёк. Через двадцать минут боя на полу лежали девяносто три трупа. Семеро рабов отступили обратно на нижний ярус — организованно, а не в панике. Все семеро одновременно, развернувшись спиной к драуграм и уходя размеренным шагом, как будто бой был всего лишь репетицией, и дирижёр дал отмашку «довольно». Потери драугров — сорок один. Потери живых саргтлин отсутствуют. Приемлемо, подумал Дилаэль. Соотношение два к одному в пользу обороны. Для мёртвой пехоты против безоружных рабов — плохо. Очень плохо. Рабы не имели ни оружия, ни навыков, ни магии — только массу тел и полное отсутствие инстинкта самосохранения. И всё равно размен — два к одному. Его руки, обычно неподвижные, чуть дрожали.

Это была не армия. Не отряд. Не осознанное сопротивление. Это была проба. Кто-то — далёкий, огромный, нечеловечески терпеливый — послал сотню рабов посмотреть, что произойдёт. Как ребёнок кидает камешки в воду, чтобы измерить глубину. Что будет, когда он кинет валун? Дилаэль приказал вновь утроить завал, только намного больший. И далее ждать.

Ожидание — это тоже тактика. Яролил говорил: ждать можно по-разному. Можно ждать, как ждёт жертва — сжавшись и закрыв глаза от неизбежности и ужаса. А можно ждать, как ждёт охотник — неподвижно, но с натянутой тетивой. Дилаэль ждал именно как охотник. Он расставил наблюдателей на всех уровнях — живых, а не мёртвых, потому что мертвецы не чувствовали то, что нужно было почувствовать. Три мригга висели на ключевых точках, сканируя эфир на предмет магической активности. Криомантические ловушки — замораживающие петли, вплетённые в камень — Дилаэль поставил лично, на каждом проходе в нижние ярусы. Задержат кого угодно, а каждая секунда задержки — это выигрыш в инициативе.

Между делом он занялся тем, чему его учили — оценкой противника. Хаззак. Иллитиды. Пожиратели разума. В свитках Яролила они описывались скупо — не потому, что об этих паразитах мало знали, а потому, что те, кто узнавал достаточно много, обычно не возвращались, чтобы рассказать подробности. То, что было известно, укладывалось в несколько тезисов. Первое: они контролировали разумы. Не магией, а псионикой. И разница была принципиальной. Магию можно было развеять, заблокировать, перенаправить. Псионика обходила все защиты, потому что она работала не с арканными плетениями — она была давлением, прямым и грубым, как кулак в лицо, только вместо лица — рассудок. В Лодиас было недостаточно развита псионика. Ни у кого из известных Дилаэлю разумных видов псионика не была развита достаточно для противодействия хаззак.

Второе важное: центр коллективного разума этих паразитов или улитаррид, или старший разум. Тот самый координатор. Все рабы, все захваченные бехолдеры, все низшие твари — пальцы его рук. Убей улитаррида или старший разум, и коллективный разум колонии рассыплется. А если не справишься, то колония будет расти, подчиняя всё, до чего дотянется. Бесконечный, ненасытный, как зараза, распространяющаяся по живой ткани.

Третье — и это Яролил подчёркивал особо — хаззак были очень терпеливы. Не в человеческом, не в эльфийском смысле слова. Улитаррид мог ждать столетиями. Мог десятки кругов выращивать колонию в глубинах, ни разу не показавшись на поверхности, а потом ударить — тихо, неотвратимо и всепоглощающе. Любые другие разумные виды были для них только пищей и ресурсом, не более.

Ночь — весьма условное понятие, потому что в Подземье время отмерялось не солнцем, а внутренними часами — прошла в ожидании. Дилаэль не спал. Он стоял у зеркала, наблюдая, как чёрное пятно на нижних ярусах растёт. Медленно, неумолимо — оно поднималось ярус за ярусом, заполняя коридоры, которые ещё утром были пустыми. К полуночи чёрная зона достигла пятнадцатого яруса. К рассвету — четырнадцатого. Зеркало показывало в красном спектре: рабы. Но уже не жалкая сотня, а намного больше. Откуда? Дилаэль знал ответ, и ответ ему совершенно не нравился. Координатор не просто привёл их из глубины. Он подчинил их. Каждый дерро, каждый раб, каждое живое существо, которое спряталось на нижних ярусах в штольнях три дня назад было найдено, подчиненно и добавлено к общей массе подконтрольных особей.

На вторую ночь рабы вернулись. Уже не сотня, а больше четырех сотен.

Дилаэль наблюдал через зеркало, как они заполняли нижний ярус — молча, организованно, занимая позиции с точностью, которой позавидовала бы любая регулярная армия. Люди, гоблины, дуэргары, несколько мутировавших дерро — все с одинаковыми пустыми глазами, все дышащие в такт. Среди них двигались существа покрупнее — трое бехолдеров, уродливых, покрытых наростами, с десятками глаз на ножках. Бехолдеры судя по всему были частью колонии изначально, рождённые в ней или захваченные так давно, что очевидная разница стёрлась.

Бехолдеры. У хаззак. Дилаэль позволил себе две секунды, чтобы осмыслить увиденное. Бехолдеры были опасны сами по себе — каждый глаз на ножке стрелял лучом, и лучи были разными: парализующий, умертвляющий, разлагающий, телекинетический. Под контролем хаззак бехолдер становился живой артиллерийской батареей с идеальным наведением. Три батареи. Четыреста пехотинцев. И это — только то, что видно.

Ему это совершенно не нравилось. Дилаэль отдал приказ: все живые — к «Вирму». Тихо, без паники, с личным имуществом. Эвакуация начинается немедленно. Драугры держат завалы до последнего. Джаббук-саролс Иннавирт, старший после Дилаэля, подошёл и тихо спросил:

— Отступаем?

— «Отступаем» предполагает, что нас преследуют. Пока — не преследуют, и мы отходим на другие позиции

— А когда они начнут?

Дилаэль не ответил. Потому что очевидный ответ был «скоро», а хороший командир не произносит вслух очевидные вещи.

Вестник добрался до Кельрака за полдня. Полукровка принял вестника в верхней пещере у своего штаба. Вестник — молодой саргтлин с серым от страха лицом — выпалил доклад в три минуты и замолчал, тяжело дыша. Чародей выслушал молча, и его магическое чувство заработало со всей доступной силой. Он уже тянулся мысленно вниз, через ярусы, через породу, пытаясь нащупать то, что описывал Дилаэль. Посох в руке загудел — череп лича среагировал на псионическую вибрацию, зелёный огонь в глазницах мигнул и сменил цвет на фиолетовый. Сущность внутри черепа — обычно бормочущая, вялая, подавленная — вдруг замерла. Как мышь, учуявшая кошку. Книга Полкотела, лежавшая на рабочем столе, внезапно покрылась разводами инея.