Баллиста на корме загрохотала — Дуга, видимо, разобрался с механизмом. Болт — здоровенная стальная дура длиной в два локтя — ушёл в сторону баржи и пропал в темноте. Промах.

— Левее, Дуга!

— Я заряжаю, Маята. Целиться — твоя работа.

Второй болт ударил в борт баржи, пробив доску и застряв. Третий — попал в шамана. Вернее, попал в духа огня, которого шаман как раз готовил к броску. Дух, пронзённый стальным болтом, вспыхнул неконтролируемо, опалив яркой вспышкой и шамана, и нос баржи. Дерро завизжали — высокий, пронзительный визг, от которого заложило уши.

— Есть!

Но было поздно. Последний огненный дух, уже выпущенный, влетел в левый борт «Вирма» как раз в том месте, где мерцала вязь левитационных рун. Маята почувствовала момент смерти — не своей, а корабля. Короткая дрожь, потом крен, потом — тишина. Руны погасли. Левая сторона «Вирма» провалилась, и корабль, накренившись на полкорпуса, начал падать.

— Все держитесь! — успела крикнуть Маята, вцепившись в мачту.

Удар. Скрежет дерева о камень, треск ломающихся шпангоутов, звон разбивающихся кристаллов. «Вирм» влетел в дно каньона под углом, пропахал борозду в чёрном песке, подпрыгнул, перевернулся, протащился ещё пару десятков ярдов и замер, задрав разбитый киль к потолку пещеры. Тишина. Потом — стоны, кашель, ругань. Маята разжала пальцы, которыми вцепилась в обломок мачты, и обнаружила, что висит вниз головой, запутавшись ногой в такелаже. Внизу — чёрный песок и грибной свет. Крови нет. Кости целы, кажется. Голова гудит, но это нормально.

— Перекличка! — прохрипела она. — Все живые — голос!

Голоса. Один, три, семь, двенадцать… Из тридцати двух Чертей откликнулись девятнадцать. Остальные — мертвы, без сознания или завалены обломками. Дуга, разумеется, откликнулся первым — он стоял посреди обломков абсолютно целый, всё ещё с топором, хотя лепёшку потерял. Маята высвободила ногу, спрыгнула на песок и тут же скривилась — вывихнутое плечо отозвалось болью, от которой потемнело в глазах. Она сжала зубы и огляделась, считая потери. Карл, один из старших Чертей, лежал на спине, глядя в потолок мёртвыми глазами. Рядом — Стёпка, молодой, из последнего набора, с лицом, которое даже родная мать не узнала бы. Дальше — Джо, Гарт, ещё кто-то под обломками, кого невозможно было опознать до тех пор, пока не начнут разбирать обломки. Тринадцать убитых или умирающих из тридцати двух. Меньше чем за час — от полного отряда до огрызка. Она не позволила себе думать об этом прямо сейчас. Потом. Всё потом. Сейчас надо выжить.

Подземье пахло иначе, чем поверхность. Маята провела три года под землёй в постоянных заказах, но всё ещё не привыкла. Наверху — ветер, соль, дождь, конский пот, дым костров и звезды. Внизу — сырой камень, плесень, грибная пыль, и бесконечный камень. И что-то ещё, неуловимое, на самой границе обоняния — то ли электричество, то ли озон, то ли просто запах самой тьмы. Фаэрзресс, объясняла Рита. Подземное излучение, которое пропитывает всё — камень, воздух, воду, живых и мёртвых. «Ты дышишь магией, Маята. Каждый вдох — крупица силы. Большинство людей этого не чувствуют.»

— Баржа?

— Полыхает, — ответил Гвоздь откуда-то из-за обломков. — И снижается.

Тоже падают, сволочи. Маята огляделась. Каньон здесь был шире — дно уходило в обе стороны тоннелями, потолок поднимался локтей на полтораста. «Вирм» лежал на боку, как выброшенная на берег рыба, и из его нутра сочился дым. Баржа дерро, чадя и скрипя, снижалась в полулиге позади — шаман был мёртв, но рулевой всё ещё держал курс. Они сядут через несколько минут. А потом точно будет бой в тоннелях.

— Рита, раненые. Дуга, оборона. Гвоздь, вытащи всех из-под корпуса. У нас не больше получаса!

Она не паниковала. Паника — это та роскошь, которую нормальный капитан позволить себе не может.

Бой в тоннелях был коротким и грязным, как потасовка в портовом кабаке. Дерро оказалось меньше, чем она боялась — около трёх десятков, половина из которых была ранена при падении баржи. Серые Черти, даже потрёпанные крушением, были профессионалами — каждый стоил пятерых мутантов в рукопашной, а Дуга сам по себе шел по разряду целого отряда. Он работал топором в тоннеле, как мясник в лавке: спокойно, размеренно, с выверенной точностью, казалось, что несовместимой с его размерами. Дерро, привыкшие к рабам и караванщикам, не знали, что делать с двух-с-половиной-метровым великаном, который не боялся ни арбалетов, ни копий, ни палиц. Поначалу Маята командовала из второй линии, расставляя бойцов по отсечным позициям, но тоннельный бой не слишком уважает красивые и стройные схемы. Через несколько минут она уже помогала удержать первый ряд там, где его чуть не прорвали. Узкий проход — четыре шага в ширину и низкий потолок — играли на руку Чертям. Дерро не могли использовать численное преимущество, наваливаясь постепенно, и каждый раз натыкались на стену из стали и ярости, оставляя на песке и камнях раненных и убитых.

Гвоздь, несмотря на рассечённую бровь, дрался молча и методично, как и положено дуэргару. Короткий топор в правой, обломанный щит в левой. Рита возвышалась за спинами на груде обломков, сплетая всё, что могла: простейшие вспышки света, ослеплявшие дерро в самые неудачные для них моменты, и лёгкие заморозки, превращавшие каменный пол в каток под ногами наиболее шустрых и наглых. Фаэрзресс мешал, но не полностью — мелкие трюки и простейшие арканы проходили там, где сложные рассыпались безвредными искрами и вспышками. Дерро дрались яростно, но бестолково. У них не было строя, не было тактики — только визг, ярость и тупое упорство. Шаман оказался единственным сильным бойцом, а также командиром, и он сгорел вместе со своим духом. Остальные — пехота, привыкшая к караванным набегам, а не к настоящему бою с профессионалами.

Теперь Маята работала двумя клинками — коротким мечом в правой, кинжалом в левой. Без всякой пустой красоты, если под красотой понимать лишние движения. Ни криков, ни лихорадки, ни показухи. По меркам людей — взрослая давно, по меркам эльфов — почти девчонка, но с оружием в руках она прожила уже почти три десятка лет. Каждое движение было экономным, точным, выученным телом настолько давно, что почти не отвлекало разум.

Шаг, уклон, удар. Шаг, уклон, удар. Дерро были невысокими, и она била сверху вниз, в горизонт, превращая их рост в слабость. Один мутант попытался достать её арбалетом почти в упор — болт звякнул о зачарованный нагрудник и ушёл в стену. Маята ответила кинжалом в горло, не прерывая движения. Впрочем, и Черти платили свою цену. Тоннельный бой — не поле, где можно отступить и перестроиться. Здесь, в каменной кишке четыре шага шириной, каждая ошибка стоит жизни. Два оставшихся орка — Горрук и его брат — удерживали левый фланг до конца схватки, пока Нинна броском своей склянки не отрезала группу мутантов от основных сил. Это решило исход боя. К концу первого часа выматывающего сражения дерро были разбиты. Тринадцать убитых Чертей из тридцати двух, четверо тяжелораненых, Рита с обожжённой рукой, Гвоздь с рассечённой бровью. Маята отделалась синяками и вывихнутым плечом, которое Дуга вправил одним движением, заставив её на мгновение поверить в существование всех богов сразу.

Ещё один Чёрт, пропоротый копьём уже в самом конце схватки, умер после боя, пока Нинна и Рита делили между ранеными последние готовые повязки и зелья. Так из девятнадцати, поднявшихся после крушения, к утру осталось восемнадцать.

Проблема была не в дерро. С дерро Черти справились. Проблема была в мёртвом «Вирме», в пустеющих запасах, в раненых, которым нужны были перевязки и тепло, и в том, что до поверхности теперь лежали дни пути по каменным переходам, где любой поворот мог оказаться последним. И ещё — в находках с баржи. Среди ржавого оружия, вонючей еды и грубых амулетов обнаружились вещи, которым там было совершенно не место: тонкие кристаллические пластины с глазом о четырёх зрачках, три пустых хитона из блестящей ткани и карта на куске кожи, ведущая не к порту и не к караванной стоянке, а вниз, к крупной отметке в глубинах. Маята не читала дерровских каракулей, зато Рита читала. Полуэльфийка разложила трофеи на парусине и перебирала их здоровой рукой, пока обожжённая висела на повязке. Маята видела, как меняется её лицо — от профессионального любопытства к озадаченности, а затем к той скупой тревоге, которую Рита обычно прятала от окружающих.