Внизу под брюхом корабля проносились зубчатые каменные гребни, справа в темноте рвались искры от заклинаний, а позади полыхал преследователь — дерровская баржа, уродливая и косая, державшаяся в воздухе, казалось, не столько магией, сколько тупым упорством своих хозяев. Обстановка, и без того не блестящая, имела неприятную склонность становиться ещё хуже всякий раз, когда Маята успевала подумать, будто хуже уже некуда.
Маята Витретин, капитан «Вирма», командир Серых Чертей — тридцати двух наёмников самых разных кровей, лучших, по их собственному небезосновательному мнению, бойцов южных переходов окрестностей побережья Вильямора, — была полуэльфийкой. В её лице две линии крови не смешались мирно, а упрямо спорили промеж собой: человеческая придавала чертам резкость, скорость и привычку отвечать прежде, чем собеседник договорит, а сероэльфийская — ту особенную прохладу, свойственную эльфам, из-за которой ее часто считали излишне высокомерной. В целом, подобное смешение привело к тому, что Маята казалась неприятным большинству людей эльфов одновременно. Невысокая, жилистая, смуглая, с коротко стриженными чёрными волосами и шрамом поперёк левой скулы, она выглядела лет на тридцать, хотя самой ей шёл уже восьмой десяток — почти детство по меркам народа, среди которого она выросла, но глубокая старость для большинства людей. Подземье, правда, мало интересуется чужими календарями: оно старит не годами, а вехами на пути. Родилась она на поверхности, в прибрежном поселении под властью Датир, росла среди серых эльфов, потом сбежала, прибилась к наёмникам, выжила, поднялась среди наемников и возглавила спустя годы свой отряд. Обычная история для тех, кто живёт быстро и собирается умереть молодым. Маята, впрочем, с последней частью истории решительно не соглашалась, надеясь подольше покоптить подлунный мир.
Серые Черти были её семьёй — не той, что достаётся с кровью и вбивается кулаком старших родственников, а той единственной, которую только можно выбрать самому и потому приходится затем беречь особенно яростно. Тридцать два бойца, среди которых были и люди, и дуэргары, пара орков, что вообще дикость, карлица-алхимик, полуэльфийка-чародейка и ещё несколько существ, чьи родословные разумнее было обсуждать за закрытой дверью трактира, за плотно накрытым столом и при полном кошельке звонких монет. Каждого Маята знала по имени, по привычкам, по тому, как он спит, ест, врёт и держит удар. Знала, кто храпит, кто разговаривает во сне, кто прячет под тюфяком фляжку, а кто делает вид, будто фляжка сама прячется под его тюфяк уже третий месяц подряд. Командовала ими три года — для наёмного отряда короткий вздох, а для Подземья почти целая вечность среди наемников. Из магов за волшебство отвечала Рита, потому что сама Маята вела отряд в бой, потому что свой дар так и не развила настолько, чтобы доверить ему чужие жизни.
Контракт, который привёл их сюда, был простым: доставить груз из порта Кхатт через нижние переходы к выходу на восточное побережье. Шесть дней полёта, стандартный маршрут, привычная тройная ставка за опасность Подземья. Конечно же контрабанда. Только никто не предупредил, что в переходах рыщут корабли высоких эльфов. Никто не упомянул, что дерро перекрыли половину подземных путей баррикадами. И уж точно никто — совсем никто — не сказал, что где-то внизу, в глубинах, которые не обозначены ни на одной карте, идёт война, и фрейтеры эльфов кружат в танцах битвы с многочисленными баржами дерро. Что вынудило высоких сунуться под землю?
Высоких они встретили на третий день пути. Два фрейтера под белыми вымпелами выскочили из-за скального выступа, как хищники из засады. «Вирм» оказался быстрее — развернулся, ушёл в каньон, потерял преследователей на два часа. Потом — бой. Короткий, злой. Стрелы и магия ветра с одной стороны, арбалеты и ругань — с другой. Маята в том бою едва не потеряла корабль и точно потеряла почти весь груз: ящики пришлось выбросить за борт, чтобы облегчить полет и наконец оторваться. Заказчик теперь точно будет в ярости. Если они вообще доберутся до заказчика. Потом были дерро. Они сидели в каждой щели, за каждым поворотом, в каждой пещере, как грибы после дождя. Мелкие, серокожие, с непропорционально большими головами и горящими безумием глазами. По одному — жалкие. По двадцать — неприятные.
А когда их сотня, и у них баржа с баллистами и шаман — это уже проблема совершенно иного масштаба.
— Дуга! На корму, живо! И прихвати топор — с ним ты, по крайней мере, выглядишь убедительнее!
Из трюмного люка, как пробка из бутылки, вылетел здоровенный — нет, огромный — нечеловек. Дуга Дуболом, он же Дуга Безмозглый, он же «а, этот», как называли его в портовых тавернах, был ростом с некрупного холмового огра и шириной с хороший дверной проём. Лысый, бородатый, с руками, похожими на окорока, он держал в правой ладони двуручный топор — в его лапище тот казался игрушечным — а в левой сжимал башенный щит, похожий на замковые врата. Дуга числился дварфом. Да-да, по отцу, по ремесленным привычкам и по редкой способности смотреть на любого кабацкого драчуна так, будто тот нассал ему в пиво. С первого взгляда в это верили не все. Слишком высок для дварфа, говорили одни. Слишком спокоен для дварфа, которому только что сообщили о подобном святотатстве, уточняли другие. И то и другое было несправедливо, потому что рост Дуги достался от матери-великанши, а ум он прятал за невозмутимым выражением лица, будто игрок, который держит козырь в рукаве и не собирается показывать его раньше времени. Двести семьдесят лет жизни, из которых двести — на войне, на корабле или в кабаке, дали ему ту спокойную уверенность, которую молодые принимают за тупость, а умные и опытные опасаются.
В Серых Чертях Дуга служил боцманом и вторым помощником — должности, которые в его исполнении сводились к двум действиям: пугать врагов и воодушевлять команду. Маята наняла его в Кхатте, на том же рынке, где нашла Нинну. Дварф сидел в таверне, пил третью бочку эля и молча наблюдал, как четверо матросов пытаются ограбить пьяного гнома. Когда один из матросов достал нож, Дуга встал. Просто встал — даже не дотянулся до топора. Матросы разбежались так поспешно, будто вспомнили, что дома оставили незапертую дверь. Маята села напротив и сказала: «Мне нужен кто-то, кто умеет вставать также уверенно, как ты». Дуга допил эль, вытер бороду и ответил: «Годится». С тех пор он вставал всякий раз, когда нужно было решить проблему. Спокойно, неторопливо, с топором или кулаками, по возможности, жуя что-нибудь.
— Да, капитан?
— Баллиста сдохла. Мне нужно прихлопнуть шамана раньше, чем он подожжёт нас ещё раз.
— Из баллисты я стреляю плохо.
— Зато заряжаешь быстро! Действуй!
Дуга пожал плечами — жест, от которого казалось, что хрустнули доски палубы — и потопал к корме. Маята проводила его взглядом, прикинула расстояние до преследователя и выругалась длинно, витиевато, и на трёх языках. «Вирм» был быстрым, но раненым. Баржа дерро — медленной, но целой. На открытом пространстве тоннелей они бы оторвались за час. В каньоне, где манёвр ограничен стенами, сталагмитами и потолком, преимущество в скорости таяло. Ещё один огненный дух — и левитационные чары сдохнут окончательно.
— Рита! Щит на корму, если можешь! Рита, щит!
— Не могу, — сквозь зубы ответила Рита, не отвлекаясь. — Фаэрзресс рвёт плетения.
Плетение расползалось. Фаэрзресс — проклятое дыхание глубин, превращающее аккуратную аркану в игру в кости с шулером — здесь была слишком плотной для нормальной магии. Рита, при всём её таланте, не могла удержать кормовой щит. Тот вспыхивал, дрожал и гас, как свеча на сквозняке. Светлые волосы, острые уши, черты мягче, чем у чистокровных эльфов. Она появилась у Серых Чертей два года назад — без денег, без рекомендаций, с обожжёнными руками и взглядом человека, который бежит не от голода и не от долга, а от чего-то, имеющего конкретное имя. Маята не спрашивала. В Подземье вопрос «откуда ты бежишь?» задают только дураки и сборщики долгов, а умные спрашивают другое: «что ты умеешь?» Рита умела достаточно много по меркам обычных волшебников ее возраста. Она могла одинаково ловко плести арканы четвёртого круга одной рукой, читать на дюжине языков, варить противоядия из грибов и — что важнее всего — не умирать там, где более благоразумные существа давно бы сочли смерть достойным выходом из безвыходной ситуации.
