Убогая больница северного городка, да что там больница, любой фельдшерский пункт, мне сейчас кажется невероятным уровнем развития медицины. А копеечные антибиотики, продающиеся в каждой аптеке, просто манной небесной.
Теперь мне до них дальше, чем до Луны пешком, и от воспоминаний о прошлом делается неприятно. Попав сюда, я не очень-то ценил подаренную жизнь, и только сейчас понял, что действительно боюсь её потерять.
Вместо лекарств у меня отвары в корявых горшочках и сушёные корешки неизвестных трав. Вместо врача — я сам, со скудными познаниями в элементарной медицине, и только присутствие Та-шиа заставляет держаться уверенно.
Шумящая Вода старается быть рядом, но ей приходится ходить вместе со всеми за хворостом, искать для меня траву, или пластать мясо на тонкие ломтики.
Сегодня третий день после встречи с короткомордым, и раны, оставленные его когтями, выглядят неважно.
Та, что на плече, опухла меньше остальных, хотя и находится в месте, которое постоянно шевелится. А может, как раз именно поэтому. Или же на одном из когтей было меньше грязи. Не знаю. Но эта рана вполне может зажить, если её промывать.
Багровая полоса, лишённая кожи, от плеча до кисти, на первый взгляд страшна и пугающа. Но она заживёт. Я лью на неё отвар из едких цветов несколько раз в день, и воспаление не становится больше.
Две раны на груди беспокоят по-настоящему. Они воспалились и нарывают. Грудь пылает огнём, который нечем затушить. Я весь горю от него, будто угодил в костёр.
Наверное, их надо вскрывать и чистить. Но обрабатывать всё равно нечем. Зашить раны повторно очень сложно, там и так нет живого места от грубых проколов. Тем более, шить в этот раз придётся Шумящей Воде.
Сестра говорит, будто вернувшись с охоты, Хэг-яр побил жену за то, что прикасалась к чужому мужчине. Теперь я понимаю, почему не встречаю Жёлтое Дерево, когда выхожу из шалаша, и её малыши не бродят у нашего жилища.
Таких последствий своей безобидной просьбы я не мог и предположить. Тем более, что шили мои раны на глазах всех присутствующих. Ярость охватывает при одной мысли, что Жёлтое Дерево невольно пострадала из-за меня. Но её приходится гасить. Вмешиваться в чужую семью не принято. Никто не поймёт, почему это Плывущий Олень не может побить свою жену. Если бьёт — значит, заслужила. Даже Камню пришлось убить двоих, прежде чем понести смешное наказание.
Потому смиряем злобу, но не по методу Грынка, а по своему собственному. Ем самые горькие листья. В свёртке из шкуры лежит большая горсть корешков и листвы. Амыра приносит всё новые части растений, вспомниная о том, что кто-то вылечился с их помощью. Правда, от совсем других болезней, но да ладно. У меня есть целая куча листьев, которые она притащила с огромным восторгом, потому что наконец нашла нужный куст. Его едят олени, когда, по мнению Амыры, им нездоровится, а значит и мне будет в самый раз.(14)
Как ни прискорбно, но жую эту дрянь, надеясь, что она не очень ядовитая. Вкус неприятный и запах не лучше. Но когда это лекарства были приятные? Потому жую и не умничаю. И красные корешки, и эти листочки, и какую-то содранную тонкую кору, и ещё корешки, и ещё листья…
По способности пережёвывать растения, я скоро превзойду бизонов, но Амыра не унимается. Я удивлён, что она проявляет такое участие.
Амыра вдова, и по местным меркам достаточно старая. Лет около сорока, если не больше. Её муж и старшие сыновья погибли на охоте, дочери отданы замуж, и из всех детей рядом остался маленький Арп — Солнечный Луч. Ему около десяти, и больше всего мальчишку тяготит чрезмерная опека матери. Конечно, чрезмерная только в его глазах.
С не меньшим усердием, чем Хвост тянется к Камню, Солнечный Луч уклоняется от материнского внимания. Он хочет быть взрослым, самостоятельным, и ждёт не дождётся, когда станет охотником.
Вечереет. Лёгкий ветерок тянет прохладой, и я собираюсь пройтись к реке и обратно. Торчать в шалаше надоело. Голова на ощупь словно горячий уголь, и чувствую я себя не лучшим образом, но надо приободрить Та-шиа. Она слишком расклеилась в последние дни.
На ремнях сушится целая гора мяса. Наверное, мамонта забрали почти полностью. Между деревьями и жердями багровеют ряды узких полос, и вокруг них бродят двое подростков с копьями.
Один из них — Чаг, второй из сыновей Волчьего Человека. Его детское имя означает — Ловкий. В следующем году Чагу предстоит проходить испытание. Завидя нас, парень морщится, очевидно считая неблагодарными, но в отличие от Твёрдой Руки, не глядит так, словно в мыслях уже опустил на мою голову топор.
Та-шиа презрительно фыркает, всем своим видом показывая, насколько она презирает почти-брата, и Чаг отводит глаза. Характер у него куда попроще, чем у старшего.
Женщины закончили свою дневную работу и теперь на стоянке шумно. Они готовят еду, громко переговариваясь. Дети шумят не меньше, играя друг с другом, или что-то выпрашивая у матерей. Возле шатра Женщины-Облака суетится Хвост, укладывая ветки в костёр.
Сам Тынг сидит рядом, на расстеленной бизоньей шкуре, и Женщина-Облако втирает в его кровоподтёк какую-то мазь.
— Шумящая Вода, а что делает Женщина-Облако?
— Жир Ушастого Зверя хорошо лечит раны! А ещё лучше смешать его с кровью и мозгом, и только потом мазать. Женщина-Облако говорит, что это всегда помогает.
Та-шиа хмурится, недовольная моим упрямством. Не далее, как сегодня утром, я отказался от чудодейственного снадобья, и в глазах сестры выгляжу пустоголовым дураком.
Камень не очень-то доволен процедурой. Прикосновения Женщины-Облака причиняют охотнику боль, хоть Камень бесстрастно терпит её. Кровоподтёк растёкся на всю грудь и живот, и выглядит устрашающе. Руки Женщины-Облака обращаются с ним вовсе не нежно, а словно выделывая шкуру, и я не знаю, чего от её лечения больше — вреда или пользы.
Тынг молча кивнул, приветствуя меня, и я проделал точно такое же движение. Камень тоже недоволен моим упрямством. Мамонтовый жир — отличное средство для заживления ран. Это известно каждому.
У шатра Грынка растянута для просушки медвежья шкура. Не понимаю, зачем Слышащему понадобилась эта облезлая дрянь.
Мыр-ин кормит младенца грудью, устроившись на траве. Рядом с ней Дэгна и Улга, молодая жена Эль-ыта. Её имя означает — Нить, но я ни разу не видел, чтобы она шила.
Женские взоры приковываются ко мне, внимательно разглядывая раны. Не удивлюсь, если они обсуждают, сколько я ещё проживу.
Шатёр Грынка стараюсь миновать поскорее. Слышащему не понравилось, что я отказался от его лечения, и если бы не расстройство из-за потери Черит и рождения дочери, наш вождь, скорее всего, не простил бы такого сомнения в его врачебных талантах.
Лекарь из Грынка был откровенно неважный. Он полагал, что корень священного цветка, при должном усердии больного, излечивает абсолютно всё. А ещё, разумеется, надо разрезать нитки, стягивающие края ран. Чтобы избежать конфликта, я принял сухие корни, клятвенно пообещав делать отвар для промывания, и теперь старался не попадаться вождю на глаза.
Нет, отвар я даже сварганил и для разнообразия поливал им раны на груди. Но легче не становилось. Только уксусные цветы действительно боролись с воспалением.
Дальше шатёр покойного Тке-нора. Его жена отплакала положенное время и теперь уже не чернит лицо сажей. Её младшие крутятся рядом, но Лата не видно.
Идём к галечной косе, не рассчитывая никого повстречать, ведь обычно люди из племени купаются левее, где удобный залив, да и немногим ближе к стоянке.
Ещё издалека я замечаю на косе женщину, которая умывает ребёнка. Второй малыш смирно ждёт своей очереди.
Это Лирги — Добрая. Молодая вдова, у которой трое детей. Старшей девочке около семи. Двоим сыновьям примерно пять и три года. Её муж неудачно поохотился на равнине, угодив под несущееся стадо, и теперь Лирги одинока.
Будь у неё поменьше детей, возможно, кто-то из охотников взял бы её второй женщиной, но взваливать на себя чужих детей никто не решается. Лирги приходится несладко, но почему-то она не слишком вызывает у меня сочувствие.
