Назир обнимает меня, прижимает к себе, а затем снова укладывает на матрас и накрывает своим телом. Какое-то время мы лежим молча, и его сердцебиение под моей рукой замедляется.

Когда он снова заговаривает, его голос звучит на удивление сдавленно.

— В каком-то смысле я ему обязан.

Это удивляет меня настолько, что я на мгновение теряю дар речи.

— Чем же?

— Если бы не он, ты бы сейчас была с Димитрием и страдала бы бог знает от чего.

— Ох, милый.

Я закрываю глаза и поворачиваюсь лицом к его груди. Он проводит пальцами вниз по моей спине, очерчивая каждый позвонок; его прикосновения до боли нежные.

— Есть что-нибудь еще, что тебе нужно мне рассказать? — шепчет Наз.

— Кроме того, что я люблю тебя? — Я на мгновение задумываюсь. — Я звонила Димитрию из больницы.

— Я знаю.

— Табби?

— Да.

— Это тоже она покопалась в деньгах Рафаэля?

— Ага.

Я делаю паузу, чтобы поразмыслить над впечатляющим умом и компетентностью моей новообретенной подруги Табби – женщины, не похожей ни на одну из тех, кого я когда-либо встречала.

— Есть хоть что-то, чего она не умеет?

— Если и есть, я этого не видел.

Мне требуется минута, чтобы собраться с мыслями, затем я говорю: — Думаю, Рафаэль и Димитрий работали вместе. Киллиан упоминал девушек. Девушек Димитрия. Он сказал, что Рафаэль причинил больше страданий, чем почти любой из тех, кого он встречал. Я восприняла это так, будто Рафаэль был кем-то вроде курьера.

— Торговцем. Оружием, наркотиками и людьми.

Когда я издаю тихий звук недоверия, Наз спрашивает: — Что?

— Просто… он был так добр ко мне. Он был утонченным, элегантным и просто милым.

— Даже самое блестящее яблоко может быть червивым внутри.

Я вспоминаю милое, ангельское лицо Димитрия и вздрагиваю.

Я знаю.

— Димитрий вообще как-то связывался с тобой?

— Нет. В последний раз мы контактировали с ним, когда он звонил в «Метрикс», чтобы отказаться от услуг.

— Когда он все еще притворялся, будто понятия не имеет о нас с тобой, а в это время его люди уже поджидали в засаде с заминированной машиной.

— Да.

— Когда я с ним разговаривала, он сказал, что тебя оставят в покое, если я вернусь к нему…

— Только не снова. Пожалуйста. Я еще морально не готов это обсуждать.

— Я просто размышляю вслух. Я не собираюсь сбегать к нему.

Назир вздыхает с облегчением, и я целую его в грудь.

— В общем, я хотела сказать, что мы заключили сделку, а потом появился Киллиан. Мы все согласны, что Киллиан чего-то хочет от Димитрия, но вы хоть представляете, кто он такой? Откуда он взялся? Я никогда его раньше не видела, значит, он не из ближайшего окружения Димитрия.

— Мы думаем, что он шпион.

— Шпион? Как Джеймс Бонд?

Голос Наза становится сухим.

— Боже, я ненавижу этого ублюдка.

Я знаю, что он говорит не о Джеймсе Бонде, и что мой тон, должно быть, был слишком восторженный.

— Я не хотела, чтобы это звучало так, будто это круто. Я просто удивлена. Он больше похож на уличного головореза, чем на кого-либо еще. Я не могу представить, чтобы он кому-то подчинялся.

Наз шумно выдыхает.

— Если он тот, кем мы его считаем, он и не подчиняется.

Спустя некоторое время я произношу: — Я даже почти боюсь спросить.

Перевернувшись на бок, чтобы оказаться лицом ко мне, он целует меня, а затем осторожно дергает за прядь моих волос.

— Итак. Расскажи мне про волосы.

— Ты не хочешь рассказывать мне о Киллиане?

— Думаю, если я услышу его имя, произнесенное тобой, еще хоть раз, моя голова взорвется.

— Я поняла. Волосы. Ну, Ки… эм, Тот Кого Нельзя Называть схватил меня за них… — Я замолкаю, когда глаза Наза чернеют. — Знаешь что? Я просто почувствовала, что мне нужна новая стрижка.

Назир начинает смеяться, только звучит это совсем не так, будто он находит происходящее особенно забавным.

— Мы такие сумасшедшие.

— Как и все остальные, подумаешь.

Его взгляд уже не похож на взгляд серийного убийцы.

— Тебя это не напрягает?

— Шутишь? По-моему, мы очаровательные. С нашими психическими расстройствами, душевными шрамами, эмоциональными травмами, серьезными нарушениями и всем прочим.

Наз притворяется оскорбленным.

— Прошу прощения, но у меня нет никаких психических расстройств.

— Серьезно? Потому что я могла бы назвать штук пять твоих диагнозов прямо навскидку.

— Ага, конечно, — усмехается он. — Ты бы и одного не назвала.

Я начинаю с клинической точностью загибать пальцы.

— Нарциссическое расстройство личности. Что-то противоположное дисморфофобии. Синдром постоянного сексуального возбуждения…

— Как будто ты жалуешься.

— …и, что хуже всего, расстройство, связанное с привязанностью к шортам-карго, которое, к сожалению, довольно распространено среди мужчин твоего возраста, служивших в армии, где их так и не научили носить что-то, кроме камуфляжа с кучей ненужных карманов.

Назир смотрит на меня так, будто вокруг моей головы летают маленькие херувимы, играющие на арфах и резвящиеся с единорогами на солнечных лучах. Голосом, полным любви, он бормочет: — Это было всего четыре, милая.

— Дай мне минуту. Я только начала, — нахмурившись, я обвожу взглядом комнату. — Где я оставила ту энциклопедию по психиатрии?

Он притягивает меня ближе и целует, наваливаясь сверху и придавливая своим тяжелым, восхитительным телом.

— Думаю, прямо сейчас мы можем найти себе занятие поинтереснее.

Я не удивлена, почувствовав его стояк, но это заставляет меня рассмеяться.

— Держу пари, что можем.

И без дальнейших промедлений мы именно так и поступаем.

НАЗ

Следующие шесть дней мы проводим в своем уютном пузыре, забыв о внешнем мире. Мы не смотрим новости, не читаем газеты и не заходим в интернет. Нам все равно, даже если на Землю вот-вот упадет астероид и разнесет ее в клочья. Главное для нас – это мы сами.

Я изучаю каждый изгиб тела Эвы своими руками. Запоминаю тихие звуки, которые она издает во сне. Выясняю, сколько именно времени требуется, чтобы довести ее до оргазма ртом, а сколько – членом, что заставляет ее дрожать или вскрикивать, и открываю бесконечное множество способов, которыми она может сказать «я люблю тебя» одними лишь глазами.

Я раскапываю ту часть себя, которая была похоронена так долго, что я считал ее утраченной навсегда. Во многих смыслах Эва возвращает меня к жизни. Я – Лазарь, воскрешенный из мертвых силой любви.

Мою благодарность затмевает лишь мое счастье. Ощущение того, что на меня снизошла незаслуженная удача, поистине глубоко.

Но с каждым мгновением внутри меня разрастается тьма. Черное семя пускает корни и дает уродливый росток.

Присутствие Димитрия ощущается, даже когда самого его нет рядом.

Оно проявляется во всем: от внезапной тишины, которая появляется из ниоткуда, до того, как Эва украдкой поглядывает на часы, словно желая, чтобы они остановились. Мы оба прекрасно понимаем, что это лишь временная передышка перед бурей, к которой нам скоро придется вернуться, и как бы мы ни старались отогнать грозовые тучи, они омрачают все наши прекрасные перспективы.

Затем, на седьмой день нашего украденного рая, мне звонит Коннор, и этот звонок навсегда лопает наш сладостный пузырь.

— Как дела, брат?

— В норме, — отвечаю я, улыбаясь Эве, которая лежит на полу в гостиной и выполняет какой-то сложный комплекс растяжки, выглядящий так, будто это должно быть больно. — Есть что-нибудь новое с тех пор, как мы виделись несколько дней назад?

Мы созванивались пару раз для быстрой проверки: один раз, когда Коннор вернулся в Нью-Йорк и хотел сообщить, что в «Метрикс» все в порядке, но федералы и полиция Нью-Йорка все равно хотят меня допросить, и еще раз два дня назад, чтобы узнать, как обстоят дела со здоровьем Эвы. Ее состояние постепенно улучшается. Вчера к ней снова приходил врач и, похоже, остался доволен ее прогрессом.