Я вздергиваю подбородок.

— То, что меня не убивает, пусть лучше спасается бегством.

— Дерзкие слова для такой маленькой девочки.

Он не боится. И я его не виню. На мне белый хлопковый сарафан и эспадрильи. У меня нет оружия и навыков самообороны. Я дрожу от холода и все еще не пришла в себя после взрыва машины, стрельбы в упор и сделки со злобным ублюдком, который издевался надо мной семь лет: я должна была вернуться к нему в обмен на жизнь Наза.

Но это не значит, что я совершенно беззащитна.

Если вера смогла вывести Моисея из пустыни спустя сорок лет, она уж точно не оставит и меня.

— Пусть я маленькая, — ровным тоном произношу я, выдерживая взгляд Киллиана. — Но во мне больше силы, чем в тебе когда-либо будет. Ты не сможешь сделать со мной ничего такого, чего бы со мной уже не делали, а я все еще стою на ногах. Можешь переломать мне все кости, но меня тебе не сломить.

В повисшей тишине на его лице сменяется целый калейдоскоп эмоций. Сначала удивление. Затем восхищение. И, что самое странное, что-то похожее на сожаление.

Сожаление?

Это последняя связная мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем Киллиан хватает меня за горло.

НАЗ

Я резко сажусь на больничной койке, сердце бешено колотится от внезапной, до глубины души пробирающей уверенности, что случилось что-то ужасное.

— Эва?

Мой голос эхом разносится по пустой палате. Дверь в ванную напротив кровати открыта. Ее там тоже нет.

Может, она в зале ожидания разговаривает с Табби и Коннором. Может, пошла перекусить. Может, ей захотелось размять ноги. Прогуляться. Да, вполне возможно.

Все мои теории летят к чертям, когда в палату врывается Коннор и заявляет: — Эва исчезла.

— В смысле, исчезла?

— В прямом. Табби видела на записях с камер видеонаблюдения, как Эва выходит через дверь комнаты отдыха для сотрудников.

Кардиомонитор, к которому я подключен, сходит с ума и пищит так, будто это у него сердечный приступ, а не у меня. Коннор протягивает руку и бьет по нему кулаком. В комнате воцаряется тишина.

Борясь с головокружением и приливом адреналина, я пытаюсь сосредоточиться.

— Я не понимаю. Зачем ей уходить? Как она прошла мимо наших парней? Куда, черт возьми, она направилась?

— Отличные вопросы, брат, — мрачно произносит Коннор. — Но боюсь, ни на один из них у нас нет ответа.

Исчезла? Эва ушла? Этого не может быть. Я должен ее найти. Должен ее защитить…

— Ого!

Коннор хватает меня за руки, когда я, пошатываясь, встаю с кровати и едва не падаю на колени. Я слаб. Слишком слаб. Чертова анестезия. Чертова бомба в машине.

Чертов Димитрий Иванов.

От одной мысли о нем по моим венам снова разливается адреналин. Это придает мне сил, чтобы взять себя в руки. Я трясу головой, как собака, пытаясь прийти в себя.

— Начни с начала, — говорю я.

Коннору не нужно повторять дважды. Он знает, что мне нужны все факты, и как можно скорее.

— Сегодня в два часа ночи я отвез Табби в «Метрикс», чтобы она поспала несколько часов. Я связался с ребятами из штаба, сообщил всем своим знакомым в правоохранительных органах и армии, что на нас напали, и позвонил старому приятелю в Лэнгли, чтобы узнать, что он может сделать. Федеральные власти возьмут расследование на себя, а я хочу быть в курсе. Он будет сообщать мне все, что удастся выяснить в ходе расследования.

Я нетерпеливо взмахиваю рукой, желая, чтобы он поскорее перешел к главному.

— Потом я позвонил Смиту, одному из наших парней, который дежурил у твоей палаты. Он доложил, что все в порядке. Никто не заходил в палату и не выходил из нее. Периметр здания по-прежнему под охраной. Никаких проблем. Я вернулся в больницу, устроился в зале ожидания, закрыл глаза и немного вздремнул, потому что чертовски устал, а от меня никому не будет толку, если я буду не в состоянии думать. Проснувшись, я снова связался со Смитом. Он сказал, что ничего не изменилось, но я поднялся наверх, чтобы своими глазами убедиться, что все в порядке.

Коннор все это время смотрит на меня.

— И тогда я обнаружил, что Эвы нет в палате с тобой. Смит говорит, что она никуда не уходила. Только тогда я понял, что он заступил на смену после моего ухода.

— Значит, к тому времени она уже ушла, — произношу я, чувствуя, как сжимается сердце.

Коннор мрачно кивает.

— Мы обыскали кафетерий, уборные, местную часовню – все. Потом я позвонил Табби, чтобы она провернула свои фокусы.

Я щурюсь от яркого солнечного света, проникающего сквозь жалюзи.

— Который час?

— Семь пятнадцать.

— Твою мать. Если ты уехал в два, значит, ее нет уже больше пяти часов!

Коннор молча наблюдает, как я, пошатываясь, бреду к маленькому шкафчику в другом конце комнаты. Позади меня с грохотом катится штатив с капельницей. Я срываю повязку с тыльной стороны ладони, выдергиваю иглу из вены и отбрасываю их в сторону. В шкафчике в прозрачном пластиковом пакете лежит то, что осталось от моей одежды. Порванные тактические штаны. Армейские ботинки. Грязная футболка в пятнах крови.

— Наз.

Я оглядываюсь на Коннора. Он указывает на черную спортивную сумку, лежащую на стуле возле кровати.

— Чистые вещи и сотовый.

Я даже не утруждаю себя тем, чтобы поблагодарить или спросить, кто их принес. Меня накрывает ощущение обреченности, тяжелое и мрачное, как грозовая туча. Я расстегиваю молнию на спортивной сумке, достаю брюки, футболку и пару ботинок и быстро начинаю одеваться. Зашитая рана на бедре, оставшаяся после осколка от взрыва автомобиля, протестует, когда я засовываю ногу в джинсы. Я стискиваю зубы от боли и продолжаю толкать.

— Что еще нашла Табби? Хоть что-нибудь?

— Сразу после того, как тебя увезли в операционную, Эва позвонила с таксофона в коридоре.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на него. Грозовая туча сгущается и накрывает всю палату.

— Кому она звонила?

— Сначала – международному оператору. А оттуда… мы не знаем. Номер был подменен. Звонок прошел через анонимный веб-сервер на одноразовый номер, бла-бла-бла. Ты знаешь, как это происходит. — Он делает паузу. — Через шестьдесят секунд после этого ей перезвонили.

Мы смотрим друг на друга, в висках пульсирует кровь.

— Дай угадаю. Номер тоже не определить.

— В точку.

По тому, как Коннор на меня смотрит, я понимаю, о чем он думает. Я на мгновение закрываю глаза, заставляя себя подавить нарастающее в груди разочарование.

— Этого не может быть.

— Есть другие теории? Потому что я сомневаюсь, что Эва звонила своей бабушке, чтобы поболтать по не отслеживаемой линии.

Моя хрупкая попытка справиться с паникой наконец рушится. Я кричу: — Зачем, блядь, ей звонить Димитрию?

Коннор даже глазом не моргнул в ответ на мой тон.

— Ты знаешь ее лучше меня, брат. Вот ты и скажи мне.

Секунду я нахожусь в замешательстве, а потом всё сразу становится на свои места: чтобы договориться.

Должно быть, я произнес это вслух, потому что Коннор хмурится.

— Договориться о чем?

— Об условиях ее капитуляции, — шепчу я, холодея от ужаса.

Я делаю шаг в сторону и, чтобы не упасть, упираюсь рукой в стену. Но это не помогает унять дрожь.

«Я никогда не забуду ни единой секунды, Наз, клянусь».

Я знал, что ее слова перед тем, как я отключился, звучали как прощание. Я, блядь, так и знал! Проклятье.

— Ну, какими бы ни были мотивы Эвы, Табби взломала городские камеры наблюдения и все остальные системы безопасности с видеозаписями в окрестностях, какие только смогла найти, чтобы вычислить ее последнее местоположение. Это лишь вопрос времени, когда мы узнаем, куда она отправилась.

— Проверьте аэропорты, — говорю я, покрываясь холодным по́том.— Автовокзалы. Такси. Поезда.

— Она не могла уйти далеко. У нее нет ни денег, ни документов.

Во рту пересохло. Я не могу отдышаться. Я срываю с себя больничную рубашку, натягиваю чистую черную футболку и застегиваю ширинку на джинсах, изо всех сил пытаясь взять себя в руки. Я втискиваю босые ноги в ботинки, даже не зашнуровывая их.