— Мне бы хотелось… — Я сглатываю, пытаясь подобрать нужные слова. — Мне бы хотелось встретить тебя раньше. Когда я была моложе. До того, как узнала, насколько жестокой может быть жизнь. Мне бы хотелось встретить тебя, когда света во мне было больше, чем тьмы. Я могла бы дать тебе гораздо больше, когда у меня была надежда в запасе.

— О, детка.

Назир крепко прижимает меня к себе, уткнувшись губами в макушку. Я чувствую, как бьется его сердце под моей щекой, и мне приходится закрыть глаза, потому что этот звук невыносимо прекрасен.

Спустя долгое время он говорит тихим, но хриплым голосом: — Без всех этих шрамов мы не были бы теми, кто мы есть. Мы не смогли бы понимать друг друга так, как понимаем сейчас. Влюбиться, когда ты молод и полон надежд, – это просто. Легко. Ты даже не представляешь, чего это будет стоить в итоге, каких жертв потребует от тебя жизнь, прежде чем она с тобой покончит.

Наз приподнимает мой подбородок и смотрит мне в глаза.

— Но мы знаем. Мы точно знаем, насколько все может быть плохо, как безжалостно жизнь будет отнимать у тебя все, пока ты не иссякнешь. Мы знаем, как редки такие отношения, как между нами, и насколько они прекрасны… и именно это делает их такими драгоценными. Мы сказали «да» любви, хотя прекрасно понимаем, что она может нас погубить. Что она потребует от нас жертв.

Назир продолжает смотреть мне в глаза. В его взгляде столько бесконечной любви, что сердце замирает.

— Самая крепкая сталь закаляется в огне, и самые крепкие души тоже. Твой свет намного прекраснее из-за твоей тьмы. Твое сердце намного более открыто, потому что его изрезали ножом. И хотя я, конечно, полюбил бы тебя такой, какой ты была в юности, невинной и чистой, я обожаю тебя еще больше за то, что все твои разбитые осколки идеально сливаются с моими.

Мне приходится уткнуться лицом ему в грудь и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не расплакаться.

Наз обнимает меня и крепко прижимает к себе, пока меня не перестает трясти и я не начинаю дышать спокойнее.

Затем я произношу с максимальной невозмутимостью, на которую только способна: — О. Что ж. Раз ты так говоришь.

— Я знаю. У меня талант красиво говорить. Надо было стать поэтом.

Мы тихо смеемся, потом какое-то время молчим, просто дышим в объятиях друг друга. Когда тени становятся длиннее, а в комнате холодеет, Наз шевелится и целует меня в висок.

— Хочешь составить мне компанию в душе?

— Ммм. Сделай мне воду погорячее. Я сейчас приду.

— Конечно, мадам Дива, — дразнит он, щипая меня за голую ягодицу. — Я приготовил лепестки роз и свечи.

— Еще бы не приготовил, — ворчу я и игриво толкаю его в грудь.

Назир снова целует меня, затем отворачивается и встает. Я любуюсь его мускулистой спиной, пока он разминает руки. Татуировки на арабском языке, спускающиеся по его позвоночнику, кажутся почти живыми, когда перекатываются его мышцы. Однажды он сказал мне, что татуировки на его спине и внутренней стороне обеих рук – это послание о том, что ждет его по ту сторону после смерти, и от этих мыслей меня бросает в дрожь.

Я попрошу его рассказать подробнее позже. Я также спрошу его об отце, о том, что имел в виду Киллиан, когда назвал его «легендой индустрии». Я хочу узнать о Назире все. Я хочу побывать во всех его тайных уголках и узнать по именам все его самые сокровенные страхи и сожаления.

Он посылает мне воздушный поцелуй через плечо и, насвистывая незнакомую мелодию, вальяжно направляется в ванную. Я с улыбкой смотрю ему вслед. Услышав шум воды в душе, я переворачиваюсь, свешиваю ноги с кровати и встаю.

И тут же сажусь обратно.

— Воу. — Я морщусь и прижимаю руку к урчащему животу. Наверное, вчера я съела что-то не то. Голова не кружится, как в соборе, я просто не в себе. Меня тошнит, но температуры нет. Я чувствую усталость, что, несомненно, является остаточным эффектом после перенесенной инфекции. А эта странная чувствительность в груди, скорее всего, из-за того, что Наз уделяет ей слишком много внимания…

Мгновенно в комнате становится совершенно тихо. Все в моем мозгу отключается, кроме той части, которая с молниеносной скоростью пытается вспомнить дату.

Дату, когда мне в последний раз делали инъекцию противозачаточных.

Как по часам, личный врач Димитрия приезжал в особняк каждые двенадцать недель, чтобы сделать укол. Димитрий не хотел иметь ничего общего с детьми. Беременность помешала бы его потребностям. Это было единственное, за что я была ему благодарна, потому что мысль о том, чтобы принести ребенка в мою больную жизнь, была невыносима.

Но препарат действует не вечно. Через несколько месяцев он теряет эффективность. Чтобы предотвратить овуляцию, его нужно делать повторно.

Слепо уставившись в стену, я шепчу: — Косумель был три месяца назад. Врач приходил… шесть недель? За два месяца до этого?

Мы с Назом неделю просидели на конспиративной квартире в Кашкайше. Сколько я пробыла в Нью-Йорке? Сколько я пробыла на «Серебряной тени»? Сколько времени прошло с тех пор, как мы занимались любовью в больнице?

Как быстро появляются симптомы беременности?

— О боже. Мне нужен календарь.

Я вскакиваю с кровати, не обращая внимания на то, что меня мутит, и бегу голая на кухню. На стенах нет календаря, поэтому я лихорадочно роюсь во всех ящиках. Календаря там тоже нет.

Я бегу обратно в спальню и начинаю обыскивать тумбочку, когда слышу легкий стук во входную дверь.

Я выпрямляюсь, сердце колотится. Наз фальшиво поет в душе. Стук повторяется, затем раздается жизнерадостный женский голос, приглушенный дверью.

— Здравствуйте! Это миссис Сандерсон, ваша хозяйка на Airbnb! У меня для вас небольшой приветственный подарок!

Я не могу думать, я так паникую из-за календаря. Все, что я знаю, это то, что мне нужно избавиться от этой женщины.

Я нахожу свою одежду на полу и одеваюсь так быстро, как только могу, мои руки дрожат. Босиком я иду в гостиную, по старой привычке стараясь не шуметь. Затем смотрю в глазок.

На крыльце стоит улыбающаяся женщина средних лет в клетчатом домашнем платье, держа в руках бутылку вина с золотым бантом на горлышке.

— Ауу! Есть кто дома?

В ванной Наз берет высокую ноту, а затем начинает смеяться, когда его голос срывается.

— Минерва! Вода уже горячая! Иди сюда!

Через дверь я говорю женщине: — Просто оставьте это под дверью, пожалуйста. Мы заняты.

— О, простите, дорогая! Я не хотела вам мешать. Просто мне нравится приветствовать всех своих гостей, понимаете. — Безумно улыбаясь, она машет бутылкой вина. — Я очень надеюсь на хороший отзыв!

Мне становится ее жаль. Она выглядит безобидной, на самом деле даже немного отчаявшейся, и, вероятно, ей действительно нужны положительные отзывы о ее жилье, чтобы компенсировать весь тот негатив по поводу собаки. Я оглядываю маленькое крыльцо из стороны в сторону, но она стоит там одна.

— Минерва! — кричит Наз. — Давай быстрее!

Я отпираю засов и открываю дверь.

И мгновенно понимаю, что что-то не так.

В глазок улыбка женщины казалась жизнерадостной. Теперь я вижу, что она растянулась так широко от ужаса, а не от радости. Ее глаза огромны и полны паники, а рука, держащая вино, дрожит как лист на ветру.

Затем все происходит как в замедленной съемке.

С правой стороны двери появляется рука. Вытянутая рука в черном рукаве костюма, оканчивающаяся бледной кистью, сжимающей пистолет.

Пистолет упирается в висок женщины.

Хозяин руки поднимается на крыльцо со своего укромного места на лестнице и бесшумно появляется в дверном проеме. Его лицо такое же бледное, как и рука. Он стройный, светловолосый, безупречный, в сшитом на заказ костюме, который, как я знаю, стоит несколько сотен тысяч рублей, и в туфлях из кожи африканского крокодила. Его глаза цвета зимнего арктического неба.

Приложив палец к губам, Димитрий улыбается.

Конец 2 части

Огромное спасибо моей команде в «Montlake Romance», включая моего замечательного редактора Марию Гомес, группы литературного редактирования и корректуры, гениев маркетинга и всех тех, кто остается за кулисами и неустанно трудится, чтобы превратить мои слова в нечто удобочитаемое.