Я чувствую присутствие четырех вооруженных мужчин у нас за спиной, пока веду Эву дальше в неф. Мои глаза быстро привыкают к полумраку. Туристы толпятся в главном и боковых нефах, сбившись в кучки у статуй с искусной резьбой, фотографируют бесценные резные деревянные скульптуры, иконы с позолотой, барочные алтари и готические решетки. Не обращая на них внимания, я устремляю взгляд мимо кафедры и леса колонн и свечей к противоположной стене рядом с римскими башнями, где хранится византийская икона Святой Марии с младенцем Иисусом.

Икона, названная в честь венгерского святилища Мариапоц, откуда она была привезена, – наша цель.

Я делаю шаг вперед, но Эва отпускает мою руку.

Я резко оборачиваюсь, ожидая опасности, но она просто опускается на одно колено, поворачивается к алтарю и крестится. Затем что-то бормочет по-русски, снова крестится, встает и сжимает мою протянутую руку.

— Извини, — бормочет она. — Привычка.

Я подавляю желание поцеловать ее и возвращаюсь к осмотру толпы. Медленно продвигаясь с севера по главному проходу нефа, я замечаю алтарь. Его изысканный средневековый каменный балдахин выступает из стены и окружен невысокой деревянной перегородкой, украшенной коваными воротами с растительным орнаментом и позолотой. Сама икона возвышается над алтарем, на котором в серебряных подсвечниках горят белые восковые свечи. Рама представляет собой сеть золотых узоров, расходящихся в стороны и символизирующих мистические священные лучи.

За прошедший день я узнал об этой долбаной штуке больше, чем мне когда-либо понадобится.

Несколько человек сидят на низких деревянных скамьях перед алтарем, но среди них нет Киллиана. С бьющимся сердцем я оглядываю толпу и все вокруг, но нигде не вижу его.

Пока Эва не говорит: — Вон он, — и указывает пальцем.

Киллиана, небрежно прислонившегося к резной известняковой колонне справа от алтаря, почти не узнать. Он, мать его, в костюме, в шикарном черном костюме, с белой рубашкой, расстегнутой на воротнике, и в черных кожаных туфлях, таких начищенных, что они отражают случайные лучи света, как зеркальные очки.

— Он постригся, — отмечаю я, глядя на него с презрением.

— И побрился, — говорит Эва. — Он выглядит так, будто собрался на свидание.

Я пущу ему пулю в оба глаза.

Я знаю, что где-то поблизости есть еще двое людей, которых Коннор внедрил в нашу группу, но я даже не пытаюсь их разглядеть, потому что слишком занят тем, что сверлю взглядом Киллиана, который совершенно не обращает на меня внимания. Он слишком увлечен Эвой.

Его глаза пьют ее так, как пустыня пьет дождь.

Мы останавливаемся в трех шагах перед ним.

— Это пушка у тебя в кармане, или ты просто рад меня видеть? — рявкаю я.

— Bhrèagha, — бормочет он, все еще пристально глядя на Эву. — Ты пришла.

Это звучит как сексуальный намек, который – я уверен, что именно это он и имел в виду – действует мне на нервы.

— Не разговаривай с ней, — произношу я достаточно громко, чтобы мои слова эхом разнеслись по залу и несколько туристов обернулись.

Киллиан бросает прохладный взгляд в мою сторону и оглядывает меня с ног до головы. Затем разочарованным тоном произносит: — Ты выше, чем я ожидал.

Если бы я был павлином и имел оперение, мои перья прямо сейчас распушились бы и затряслись.

— Я абсолютно такого же роста, как и ты.

— Знаю. По телефону ты казался ниже.

Мы оцениваем друг друга, пока Эва тихо вздыхает.

— Мальчики, это надолго? Разве нам не нужно обсудить важные вещи?

Киллиан переводит взгляд на нее, и мне уже порядком надоело смотреть, как он тает, словно масло.

— Да, bhrèagha, нужно. Но ты же знаешь нас, мужчин. Просто нужно немного попрыгать по веткам, прежде чем переходить к делу.

Я цежу сквозь зубы: — Как бы ты ее ни называл, если ты еще раз это сделаешь, я вырву твои кишки через ноздри.

Эва сжимает мою руку.

— Это просто означает «ведьма», милый. Он называет меня дерзкой ведьмой.

Когда Киллиан улыбается мне, я щетинюсь, как дикобраз, и в горле у меня зарождается низкое рычание. Мы оба знаем, что это значит не «ведьма».

— Эй. — Эва дергает меня за руку, я поворачиваюсь и смотрю на нее сверху вниз. Она смотрит на меня с раздраженным выражением лица.

— Я люблю тебя. А теперь прекращай это.

— Да, Наз, — тянет Киллиан. — Прекращай.

Я бросаю испепеляющий взгляд на Киллиана, готовый вырвать ему язык, но Эва огрызается на него: — Ты тоже, идиот! Хватит! Если ты еще раз его спровоцируешь, я уйду!

Я изо всех сил стараюсь не улыбаться, клянусь богом, что стараюсь. Но мои губы сами собой расплываются в улыбке, и я стою, ухмыляясь, глядя на него с его новой стрижкой и в этих дурацких блестящих туфлях. Он похож на щенка, которого только что отшлепали свернутой газетой.

— А теперь говорите, — решительно произносит Эва, переводя взгляд с одного на другого. — Как взрослые люди, пожалуйста. Киллиан, ты первый. И давай перейдем сразу к главному: что такого есть у Димитрия, из-за чего ты меня похитил?

Он отталкивается от колонны, поправляет запонки, а затем смотрит мне прямо в глаза.

— Ядерная боеголовка, — говорит он. — Что же еще?

Мой желудок падает куда-то в район пяток.

У Димитрия есть ядерное оружие.

Ну конечно, есть.

Блядь.

ЭВА

— Ядерная боеголовка, — сказал Киллиан, и вот так просто все встало на свои места.

— Кажется, меня сейчас стошнит. — Задыхаясь от шока, я отпускаю руку Наза и опускаюсь на край ближайшей деревянной скамьи; мои руки дрожат, в животе все сжалось.

Как я могла этого не предвидеть? Как могла не догадаться?

— Дыши, милая.

Наз мгновенно оказывается рядом со мной, опускается на колени и сжимает мою ногу. Я слишком потрясена, чтобы ответить. Он резко встает, когда к нам подходит Киллиан. Его большие блестящие туфли мелькают на периферии моего зрения, а затем замирают, словно по команде.

— Держись, блядь, подальше, — говорит Наз, его голос тихий и контролируемый, но полный ярости.

— Убери от меня руку, приятель, или лишишься ее.

Голос Киллиана такой же тихий и контролируемый, но он явно тоже в гневе.

Слепо глядя в пол, я произношу: — Венесуэла.

Это заставляет их обоих замолчать, пока Киллиан не вздыхает.

— Да.

— Кто-нибудь хочет объяснить мне, какое отношение это имеет к Венесуэле? — произносит Назир.

Я поднимаю на него глаза, смотрю на его красивое лицо; его челюсти так плотно сжаты от напряжения, а выражение лица – смесь гнева и замешательства.

— За последние два года у Димитрия было три встречи с посланниками от президента Венесуэлы. Я не говорю по-испански, поэтому не знаю точно, о чем шла речь, но они, казалось, были очень заинтересованы в том, что Димитрий сделал для Сирии с помощью «грязных бомб». Имя президента Сирии упоминалось не раз. Как и имя президента США.

Наз хмурится.

— США угрожали Венесуэле военными действиями из-за нарушений прав человека и экономического кризиса. Кажется, были санкции.

— И обе стороны изрядно бряцали оружием, — вставляет Киллиан. — Именно тогда президент Венесуэлы узнал о возможности того, что США хотят организовать тайную смену режима. — Его тон понижается, приобретая странный оттенок. — Вы же знаете… как они обычно это делают.

Наз и Киллиан смотрят друг на друга, но на этот раз не так враждебно. В их откровенных взглядах есть что-то, что говорит о каком-то взаимопонимании, хотя я понятия не имею, что бы это могло быть.

— Я смотрю, ты навел обо мне справки, — произносит Назир.

— У тебя была чертовски интересная жизнь.

Наз щурит глаза, ожидая последующего колкого замечания, но его не следует. Кажется, это сбивает его с толку.

— Не хочу прерывать этот милый момент товарищества, мальчики, но я перестала вас понимать.

Словно ртуть, в глазах Киллиана снова вспыхивает расчетливость.