Его тон становится задумчивым.

— А ведь ему было что сказать.

Я снова смотрю на Киллиана, чувствуя, как отчаяние пульсирует в крови. Приходится прикусить губу, чтобы не спросить: «Что именно?»

Затем этот ублюдок начинает спокойно разглядывать свои ногти. Он ждет, так терпеливо, будто у него в запасе все время мира, потому что он знает – точно знает, – что я сломаюсь. Он понимает мою слабость, и как ею воспользоваться.

Я прокашливаюсь.

— А что если я…

Глаза Киллиана вспыхивают, и он переключает все свое внимание на меня. Это как стоять на темной сцене, когда в тебя бьет ослепительно белый луч прожектора, в полную силу.

— Что если ты что?

Я сглатываю.

— Гм. Как насчет… объятий?

Он морщится, как будто я только что предложила ему изваляться в собачьих экскрементах.

— Долгих объятий? — предлагаю я.

Медленно, удерживая мой взгляд, он качает головой.

— Услуга за услугу, Кларисса. Я даю тебе то, что ты хочешь, а ты даешь мне то, что хочу я. Или никакого договора.

— Это отсылка к «Молчанию ягнят». Слышать это от тебя, Ганнибал Лектер-младший, очень кстати.

— Так мы договорились?

— Я не могу пойти на такую сделку. Это все равно что измена.

Его брови взлетают вверх.

— Нет, это шантаж, а не измена. Тем более что, как ты утверждаешь, тебе не нравится меня целовать. И давай не будем забывать, что однажды ты уже это сделала.

— Только потому, что я думала, что это спасет человеку жизнь.

Я вижу, как в его голове зарождается новая идея. Его улыбка становится опасной, а во взгляде появляется жестокость.

— Киллиан, — горячо произношу я, — даже не думай угрожать жизни Наза, чтобы заставить меня поцеловать тебя. Не смей.

— Или что ты сделаешь?

— Я еще не знаю, но тебе это не понравится!

Он долго и молча смотрит на меня, задумчиво изучая мое лицо. Затем выдыхает, и вместе с этим выдохом из его глаз уходит весь свет.

— В жизни за все приходится платить, Эва. Мы оба это знаем. Чем больше приз, тем выше цена. Я уже знаю, что ты готова пожертвовать чем угодно, лишь бы Наз остался жив. И ты знаешь, что я из тех, для кого цель оправдывает любые средства. Мы оба готовы пойти на все… и это делает нас опасными. Отсутствие границ означает отсутствие правил, а без правил мы, по сути, животные.

Голос Киллиана понижается на октаву.

— И это животное хочет поцеловать тебя снова настолько сильно, что готово убить человека, которого я никогда не встречал и к которому не имею претензий. Так что, нравится тебе это или нет, я угрожаю его жизни.

Я так зла, что готова кричать, но слишком слаба, чтобы что-то делать, кроме как лежать здесь и смотреть на Киллиана, желая, чтобы его голова взорвалась. Когда этого не происходит, я говорю: — Ты отвратительный человек.

— Это «да»?

Я закрываю глаза и выдыхаю с разочарованием.

— Если я соглашусь, это только усугубит ситуацию. В этот раз поцелуй. В следующий раз может быть что-то похуже. Я не могу доверять твоему слову.

Я чувствую легкое прикосновение к щеке и резко открываю глаза. Киллиан проводит кончиком пальца по моей скуле и спускается к губам. Очень тихо, глядя на мой рот, он говорит: — Ты можешь доверить мне что угодно.

— Пожалуйста. Хватит этой чуши. Я не такая идиотка, как ты думаешь.

Его большой палец касается моей нижней губы.

— Ты идиотка только тогда, когда дело касается Наза, но то, что я сказал – правда. Ты можешь мне доверять. — Он переводит взгляд с моих губ на мои глаза. — Ты понятия не имеешь, чем я рискую ради тебя.

Мое сердцебиение учащается.

— Я бы имела, если бы ты рассказал мне.

Спустя мгновение Киллиан тихо произносит: — Миллионами жизней других людей.

Я с ужасом обнаруживаю, что верю ему. Мы молча смотрим друг на друга, пока я не набираюсь смелости спросить: — Объясни, что это значит.

Он откидывается назад и проводит рукой по лицу.

— Не могу. И не стал бы, даже если бы мог. А теперь мне пора идти. — Он снова бросает на меня взгляд. — Но я не собираюсь забывать о нашей сделке, bhrèagha. Ты должна мне поцелуй.

Киллиан встает и идет к входной двери. Я кричу ему вслед: — Я не говорила, что снова тебя поцелую!

Он открывает дверь, замирает, а затем оглядывается на меня через плечо.

— Ты и не говорила, что не будешь этого делать.

Улыбнувшись, он выходит и закрывает дверь за собой.

Чуть позже, когда я уже начинаю погружаться в сон, Назир выбивает ее ударом ноги и врывается внутрь.

НАЗ

Дверь распахивается с таким грохотом, что дребезжат стекла. Коннор в двух шагах позади меня, я врываюсь внутрь с поднятой М16. Я вожу винтовкой влево и вправо в поисках любого движения, адреналин раскаленным добела потоком обжигает мои вены.

Я замечаю маленькую фигурку, неподвижно лежащую на диване, накрытую одеялом, и замираю.

Быстро и бесшумно пройдя мимо меня, Коннор сворачивает в короткий коридор, находящийся слева, осматривает комнату и говорит: — Чисто.

Я по-прежнему не двигаюсь. Не могу. Я застыл от ужаса и неверия.

Лицо Эвы бледное, с пятнами, ее обычно сияющая кожа похожа на воск. Волосы острижены под корень, судя по всему, очень тупым ножом. Глаза открыты, но взгляд расфокусирован, в тыльную сторону ладони вставлена капельница.

Хуже всего – синяки.

Большое фиолетовое пятно на левой щеке пожелтело по краям. Нижняя губа с одной стороны рассечена. На подбородке уродливый синевато-багровый след, а нежная кожа на шее испещрена бледными пятнами в форме пальцев.

Больших. Сильных. Пальцев.

— Господи Иисусе, — выдыхаю я. Меня охватывает чистая ярость. Она заглушает шок и заставляет меня броситься к Эве.

— Чисто, — говорит Коннор из одной из дальних комнат, но я не слушаю. Я на коленях рядом с диваном, беру лицо Эвы в свои дрожащие руки.

— Милая, — хриплю я, отчаянно желая услышать ее голос. — Поговори со мной. Эва… Эва, скажи что-нибудь, пожалуйста!

Словно пытаясь убедиться, что я настоящий, она протягивает руку и касается моего лица кончиками пальцев. В ее глазах скапливается влага.

— Зверь. Ты здесь, — шепчет она.

— Все чисто, — говорит Коннор, возвращаясь в гостиную с опущенной винтовкой как раз в тот момент, когда я заключаю Эву в свои объятия и крепко прижимаю к себе.

— Что он с тобой сделал? Что этот сукин сын с тобой сделал, милая? — Я отстраняюсь и начинаю лихорадочно осматривать ее на предмет травм, откидываю одеяло и вижу бледно-голубую больничную рубашку. На запястьях и предплечьях видны синяки. Колени красные и в ссадинах, как будто ее тащили по ковру.

— Я в порядке, — говорит она слабым голосом. — У меня… кажется, у меня инфекция сердца.

Коннор опускается на колени рядом со мной и проверяет пульс Эвы. Она переводит взгляд на него.

— Коннор. Ты тоже здесь.

Он ухмыляется ей.

— Еще бы. Ни за что на свете не пропустил бы такого. Как ты себя чувствуешь? Ты заставила нас немного поволноваться.

Эва закусывает нижнюю губу и сглатывает.

— Прости, — шепчет она, глядя на меня и хмурясь. — Мне так жаль, Назир. Мне не хотелось так уходить, но это был единственный выход…

— Тсс, милая, остановись. Я знаю, почему ты это сделала, но теперь все позади. Нам нужно доставить тебя в безопасное место.

Коннор встает и достает телефон из кармана черного тактического жилета.

— Я вызываю эвакуацию.

Он звонит, пока я лихорадочно покрываю поцелуями лицо Эвы, стараясь не причинить ей боль, но не в силах оторваться от нее. Она жива.

— Ты нашел меня. — Ее голос срывается. — Ты пришел за мной и нашел меня.

— Милая. — Я целую ее в тот уголок рта, где нет синяков. Затем обнимаю ее и держу в своих объятиях, прижимаясь щекой к ее щеке и пытаясь отдышаться. — Я всегда приду за тобой. Ты это знаешь. Ты уже должна была это понять.