Я достаточно часто бывала в больнице и знаю, что это набор для внутривенной инфузии.

Я с интересом наблюдаю, как Киллиан отматывает тонкую трубку от контейнера с жидкостью и подготавливает катетер. Затем он снимает колпачок с иглы и берет меня за руку.

— Сначала нужно протереть.

Когда он замирает, глядя на меня с поднятыми бровями, я киваю.

— Спиртом. Чтобы бактерии с кожи не попали на иглу.

С обреченным видом человека, обладающего выдающимся интеллектом, но вынужденного иметь дело с законченным идиотом, он говорит: — Обширные исследования показали, что дезинфекция кожи перед инъекцией не дает ощутимых преимуществ.

Я хмурюсь.

— Это не имеет смысла.

Он невозмутимо отвечает: — Твоя вера в любовь или Бога тоже не имеет смысла, но вот мы здесь.

Киллиан с первого раза вводит иглу в вену на тыльной стороне моей ладони, не причинив ни малейшего дискомфорта. Затем он прикрепляет иглу пластырем к моей коже, снимает колпачок с короткой трубки, прикрепленной к катетеру, и вводит в нее один из шприцев.

— Физраствор, чтобы избавиться от пузырьков воздуха?

— Цианид, чтобы остановить твое сердце. Помолчи.

Он снимает защитный колпачок с трубки инфузионной системы и присоединяет ее к удлинителю катетера. Затем открывает зажим, и желтый раствор начинает поступать.

Когда я вздыхаю, Киллиан спрашивает: — Что еще?

— Ты должен был сначала помыть руки.

— Ради всего святого, женщина.

— Знаешь, для человека, который не верит в Бога, ты слишком часто его упоминаешь.

— Если ты не замолчишь, я заклею тебе рот скотчем.

— Я только говорю, что ты приложил столько усилий, чтобы похитить меня, спасти мне жизнь и все такое, но не помыл руки – и не продезинфицировал мою кожу – перед началом лечения. Я могу умереть от какой-нибудь случайной вторичной бактериальной инфекции.

Он свирепо смотрит на меня.

— Мне бы так повезло.

Когда я вздрагиваю и ахаю, он громко требует: — Что теперь?

— Такое чувство, будто ты впрыснул ледяную воду мне в вены! Ты не довел лекарство до комнатной температуры!

Киллиан наклоняется надо мной, упирается рукой в подушку под моей головой и говорит мне прямо в лицо: — Ты сама скоро станешь комнатной температуры, если. Не. Замолчишь.

Я поджимаю губы.

— Но могу я тебя поблагодарить? Я имею в виду, за то, что ты спас мне жизнь.

Он стонет, встает и уходит обратно на кухню.

— Я знаю, что ты делаешь это только потому, что еще не получил от Димитрия то, чего хочешь, но все же. Он бы ничего не заподозрил. Ты мог бы это сделать.

Повернувшись ко мне спиной, Киллиан снова начинает рыться в шкафах, бормоча себе под нос что-то о болтливых женщинах, дурацких инфекциях и о том, что ему нужно снова позвонить Назу и попросить его поторопиться и забрать меня, пока он не сошел с ума.

— Подожди, что ты только что сказал?

Киллиан останавливается и смотрит на меня через плечо.

Мое сердце бешено колотится, я изо всех сил пытаюсь сесть.

— Про Наза. Ты разговаривал с Назом?

— О, теперь у тебя нашлись силы поднять голову. Спорю, если я произнесу его имя три раза подряд, ты начнешь левитировать.

— Когда ты с ним говорил? Что он сказал? Он знает, что я в порядке? Как он себя чувствует – он волнуется? С ним все хорошо? О боже, Киллиан, пожалуйста, начинай говорить, пока мое сердце не разорвалось и я не упала замертво!

Он рассматривает меня с выражением легкого отвращения.

— Так вот что делает любовь? Превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения? Я лучше поберегу свое достоинство, спасибо. Вся эта любовная чепуха просто жалка.

— Киллиан! Пожалуйста!

Он прислоняется к столешнице и складывает руки на груди.

— Да. Я говорил с ним.

Не в силах больше удерживаться, я падаю обратно на подушку пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Дрожа и почти задыхаясь, я шепчу: — Расскажи мне, что он сказал. Расскажи все.

— Позвольте напомнить тебе, что не ты здесь главная?

Я смотрю на него умоляюще.

— Пожалуйста, просто скажи, в порядке ли он. Пожалуйста… как он звучал?

Киллиан кривится.

— Если честно, он звучал как чертов маньяк. Угрожал убить меня при каждом удобном случае.

Меня переполняют облегчение и чувство вины, такое же сильное, как и жар, который я испытывала раньше. Представляя, что сейчас чувствует Наз, я зажмуриваюсь и всхлипываю. Как же он, наверное, зол. Как он, наверное, в отчаянии.

Более мягким тоном Киллиан говорит: — Он в порядке, Эва.

— Он, должно быть, чертовски волнуется. Блядь.

После паузы Киллиан произносит: — Я впервые слышу, как ты ругаешься. Я похитил тебя, избивал, снова и снова угрожал твоей жизни, ударил ножом человека, который стоял в метре от тебя, а потом бросил его в воду, где он утонул, и только сейчас ты решаешь, что расстроена достаточно, чтобы выругаться. Когда думаешь, что Назир волнуется. Невероятно.

Я открываю глаза и смотрю на Киллиана.

— Он злится? На меня, я имею в виду.

— Ты совсем с ума сошла.

— Пожалуйста, скажи мне. Я должна знать.

Когда он наклоняет голову и прищуривается, я начинаю беспокоиться. А когда непринужденно спрашивает: — Мы что, ведем переговоры? — и на его губах появляется лукавая улыбка, я откровенно нервничаю.

— Я… не знаю. О чем мы будем договариваться?

— Ну, обычно в переговорах две стороны просят то, чего они хотят, а затем обсуждают условия. Отсюда и слово «переговоры».

— У меня нехорошее предчувствие.

Киллиан отталкивается от столешницы подходит ко мне, садится на край кофейного столика и упирается локтями в колени.

— Ты хочешь услышать, что сказал Назир, или нет?

— Хватит играть в игры. Ты знаешь, что хочу. Чего хочешь ты?

Он нарочито пристально смотрит на мой рот.

Я в испуге вжимаюсь в диван.

Он пожимает плечами с совершенно невозмутимым видом.

— Как хочешь. Мне все равно, — отвечает Киллиан, но не двигается и не перестает смотреть на мои губы.

Меня накрывает отчаяние.

— Я не в том состоянии, чтобы целоваться с кем бы то ни было прямо сейчас.

— Я не говорил, что это должно быть прямо сейчас.

Я натягиваю одеяло, закрывая нижнюю часть лица, и смотрю на него.

— Что, в первый раз тебе слишком понравилось? Боишься, что захочется еще? — произносит он.

Я смотрю в потолок, мысленно прошу Бога даровать мне терпения, а затем откидываю одеяло.

— Не льсти себе.

Киллиан складывает пальцы домиком под подбородком и смотрит на меня так, будто он мой психиатр – весь внимание и полон заботы.

— Но тебе ведь понравилось.

— Нет, определенно нет.

— Твои соски затвердели.

Жар приливает к моему лицу. Я открываю рот, снова закрываю его и отворачиваюсь, сгорая от стыда из-за такого поворота разговора.

— Я знаю это, потому что на тебе не было лифчика.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Потому что ты мне его не дал.

— Потому что я хотел посмотреть, затвердеют ли твои соски, когда я тебя поцелую.

Потрясенная, я смотрю на него.

— Ты… планировал это?

Его улыбка одновременно милая, самодовольная и снисходительная. Хриплым голосом он говорит: — У меня много чего запланировано, детка.

Гнев вспыхивает во мне, как рождественская елка. Я свирепо смотрю на него, желая, чтобы у меня были силы выцарапать ему глаза.

— Я не твоя детка. И если мои соски и затвердели – чего не было, – то только потому, что все то время, пока я целовала тебя, я думала о Назе.

— О, теперь она злится на меня, — издевательски произносит Киллиан. — Должно быть, задел за живое.

Когда я отворачиваю голову в сторону, плотно сжав губы, он посмеивается.

— То есть ты не хочешь слышать, что он сказал?

Я отказываюсь смотреть на него. Вместо этого я смотрю на стену, на тонкую трещинку в штукатурке, ведущую к потолку, и мечтаю, чтобы она обрушилась и разбила ему голову.