Уткнувшись лицом ему в грудь, я шепчу: — Это моя вина.

Его громкий выдох шевелит волосы у меня на макушке.

— Боже. Нам понадобится куча сеансов психотерапии.

В этот момент мы оба начинаем смеяться. Смех мрачный, без тени юмора, но все же это смех, и с него можно начать.

— Ладно, Энни Оукли, — говорит он, используя прозвище, которое дал мне при нашей первой встрече. — Пора в душ. Хотя, думаю, лучше примем ванну. Мне нужно присесть. Нога просто отваливается.

— О боже мой. — Я отстраняюсь, чтобы в ужасе посмотреть на его бедро. — Твоя операция. Твоя нога.

— Да, — сухо отвечает Наз. — И ты не захочешь знать, что происходит с моими легкими. Мы с тобой две горошины в одном стручке, милая. Давай, я включу воду.

НАЗ

Ванна достаточно большая, чтобы мы оба могли удобно расположиться, и Эва могла сесть на меня сверху. Наши ноги переплелись. Она уютно устроилась в моих объятиях в теплой пенной воде, ее голова лежит у меня на груди, а тела идеально соприкасаются.

Ну, не совсем идеально. Между нами застрял один большой – если можно так выразиться – предмет.

— Ученым стоит взять твою сперму на анализ, чтобы понять, что за суперсперматозоиды у тебя в организме всем заправляют, — с тихим смешком говорит Эва, устраиваясь поудобнее на моей эрекции. — У тебя, должно быть, зашкаливает уровень тестостерона.

— Меня не просто так прозвали Суперменом.

— Насколько я помню, ты сам дал себе это прозвище.

— Что ж поделать, если сапог впору…

Она наклоняет голову и с улыбкой смотрит на меня снизу вверх.

— Должно быть, это большой сапог.

— Гигантский, — шепчу я и шевелю бровями.

Она цокает языком.

— Скромность определенно не входит в число твоих суперспособностей, любимый.

Ее губы так манят, что я не могу удержаться и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она выгибается мне навстречу, мгновенно отвечая на поцелуй, как всегда, и сжимает мои бицепсы, когда я касаюсь ее языка своим. Я изо всех сил стараюсь, чтобы поцелуй был нежным и неторопливым, но мы так жаждем друг друга, что он быстро становится страстным.

Я отрываюсь первым, тяжело дыша. Грубо откашлявшись, говорю: — Боже, ты такая непривлекательная. Сколько килограммов ты набрала с тех пор, как я видел тебя в последний раз? Кажется, ты меня раздавишь. Я не чувствую ног.

Эва откидывает голову еще дальше назад и целует меня в горло. Затем – вот же чертовка – она начинает медленно тереться попкой о мою промежность. Движения едва заметные, но от этого не менее возбуждающие. Головка моего напряженного члена скользит между мягкими, скользкими ягодицами, и, черт возьми, она точно знает, что делает.

— Чувствуешь это? — спрашивает она хриплым шепотом.

— Боюсь, что я мертв ниже пояса.

— Эм, не совсем.

Она опускает руку в мыльную воду и сжимает мой член в кулаке. Я со свистом втягиваю воздух, потому что это чертовски приятно. Затем Эва заводит непринужденный разговор, все это время лениво поглаживая мою эрекцию.

— Где мы?

— О, время для урока географии, да?

Ее плечи дрожат от беззвучного смеха. Ее тонкие пальцы скользят вверх по моему члену.

— Мы в городе под названием Кашкайш, на Португальской Ривьере.

— Звучит романтично. — Она обводит большим пальцем головку, а затем нежно надавливает на щелочку.

Мы оба делаем вид, что не замечаем непроизвольной дрожи, пробежавшей по моему телу.

— Это один из самых богатых городов на Пиренейском полуострове… — Я замолкаю, резко вдыхая, когда Эва нежно обхватывает и ласкает мои яйца, а затем продолжаю, уже не так уверенно, как раньше: — Эдуард Восьмой и его жена Уоллис Симпсон жили здесь во время Второй мировой войны.

— Очаровательно, — шепчет Эва, поглаживая большим пальцем пульсирующую вену на нижней стороне моего члена. — Расскажи мне еще.

— Это партизанская война, знаешь ли.

— Я припоминаю, как кое-кто говорил мне, что иногда этика может стать размытой… например, в любви и на войне.

Я приподнимаю ее лицо и целую, обхватив ладонью за челюсть. Затем поворачиваю ее голову и приближаю губы к самому ее уху.

— В этом раунде тебе не победить, так что можешь бросить эти попытки.

Эва потягивается, прижимаясь ко мне, ее кожа скользит по моей.

— Я не пытаюсь ничего выиграть, милый. Мне просто нравится прикасаться к тебе. Мне нравится ощущать тебя. Мне нравится, какой ты сильный. Все эти мышцы… все такое твердое.

Ее вздох мягкий и счастливый, и, черт возьми, эта женщина – просто стероиды для моего эго.

— К чему этот смешок?

— Я просто подумал, что ты полезна для моего эго.

— О. А я подумала, может быть, ты вспоминаешь о том «вроде как» занятии любовью, которое мне обещали.

Просто чтобы подразнить меня, Эва приподнимает грудь из воды, открывая моему взору свои мокрые, пышные, покрытые пеной груди.

Не отрывая от них взгляда, я говорю: — Не понимаю, как у тебя может быть такая серьезная проблема со здоровьем и при этом такая похотливость.

Она замирает и смотрит на меня расширившимися глазами.

— Насколько серьезная? Что сказал доктор?

Я усмехаюсь.

— О, теперь ты хочешь поговорить о докторе.

Она вглядывается в мое лицо и, очевидно, решает, что смертельной опасности нет, потому что улыбается.

— Для начала, я знаю, что ты бы уже упек меня в больницу, если бы все было действительно ужасно.

Эва ждет, что я начну возражать, но получает в ответ лишь кислую мину. Конечно же, от этого ее улыбка становится только шире.

— Так каков прогноз? Кроме отдыха, антибиотиков и никакого секса, я имею в виду.

Я моргаю, а затем начинаю смеяться.

— Прогноз, умница ты моя, таков: ты должна позволить своему мужчине заботиться о тебе до тех пор, пока он не убедится, что ты вне опасности. А затем ты должна и дальше позволять ему заботиться о тебе, потому что это единственное, чем он хочет заниматься всю оставшуюся жизнь, и если ты ему этого не позволишь, он станет раздражительным. И я думаю, мы оба знаем, к чему это может привести.

Ее улыбка медленно угасает. Затем ее глаза наполняются слезами. Она дрожащим голосом произносит: — Должно быть, Бог еще не поставил на мне крест.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы поставил, он бы не послал мне чудо.

Меня переполняет невероятно сильное чувство, словно волна, которая одновременно и возносит меня на вершину, и сбивает с ног. От этого чувства у меня сдавливает грудь и перехватывает дыхание, я могу только смотреть на Эву, и мой взгляд говорит ей, насколько я ей дорожу. Как чертовски хорошо мне с ней.

Как сильно я ее люблю.

Она поворачивается ко мне, обхватывает руками мою шею и с такой страстью прижимается своими нежными губами к моим, что у меня темнеет в глазах. Вода плещется через край ванны, но нам все равно. Мы слишком поглощены друг другом.

Эва произносит мое имя, и от этого тихого стона мне хочется оказаться внутри нее. Но ее сердце сейчас так уязвимо, она через столько прошла…

— Эва, — стону я, отрываясь от ее губ.

Она кладет голову мне на плечо, прижимается ко мне и тяжело дышит.

— Фу! — рычит она мне в плечо. — Пусть будет занесено в протокол, что мне не нравится эта твоя ужасающая сила воли.

Я ничего не могу с собой поделать: я начинаю смеяться. Тихий, прерывистый смех сотрясает нас обоих.

— А теперь он надо мной смеется. Идеально. — Она вздыхает, зарываясь пальцами в мои волосы, и расслабляется, прижавшись к моему телу.

Именно в этот момент мы одновременно понимаем, что ее раздвинутые бедра находятся в таком положении, что, если бы я подался бедрами вперед, я бы скользнул внутрь нее.

Эва поднимает голову и смотрит на меня большими глазами, закусив губу.

— Нет, — предупреждаю я. — Доктор сказал – никакой активности, которая повысит твой пульс.

Вся запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она говорит: — Ладно. Нет, значит, нет. Ты здесь главный.