Я должен был догадаться, что она сделает дальше. Фраза «ты здесь главный» – верный признак того, что женщина собирается сделать все, что ей вздумается.

Эва двигает бедрами. Мне приходится схватить ее за задницу, чтобы она не насадилась на мой член целиком. Я прямо у ее входа, напряженный и горячий. Я чувствую ее податливость, она так и манит меня поглотить ее, и мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не поддаться животному желанию войти в нее еще глубже.

Мы лежим так, нос к носу, глядя друг на друга и тяжело дыша, пока я не произношу: — Не знаю, лучший ли это момент в моей жизни или худший.

— Мое пульс уже зашкаливает, Назир. Еще несколько минут не принесут большого вреда.

Я вскидываю брови.

— Еще несколько минут? Прошу прощения, но это ужасное оскорбление моего мужского достоинства.

— Ну и откуда мне было это знать? — говорит она, притворяясь невинной. — Единственный раз, когда мы занимались этим, это когда ты лежал на спине на больничной койке. Я имею в виду, конечно, ты только что перенес операцию, но, если мне не изменяет память, у тебя всегда были те или иные отговорки, чтобы не заниматься со мной любовью. Хм. Верно. Сначала было это твое фальшивое целомудрие…

— Ты ступаешь на опасную территорию, женщина, — грубо говорю я, впиваясь пальцами в ее бедра.

— …затем была та странная отговорка про когнитивный диссонанс…

— Это реальная вещь! Я был джентльменом!

— …и вообще-то это была моя идея заняться любовью в больнице, а не твоя. — Эва смотрит на меня с обвинением. — А теперь, когда у меня больное сердце, а не влагалище, ты все равно говоришь нет!

Я знаю, что она делает. Очевидно, что Эва играет на моем эго, как на скрипке. И тут же становится очевидным, что я ее беспомощная марионетка, потому что я смотрю прямо ей в глаза с выражением неповиновения, толкаясь внутрь нее.

Ее стон наслаждения – самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал.

Я удерживаю ее в этом положении, крепко обхватив за бедра и стиснув челюсти, пока она вздрагивает и закрывает глаза. Положив руки мне на грудь, она медленно и прерывисто вздыхает, а затем гортанным голосом произносит: — Да.

Ее кожа порозовела и блестит от горячей воды. Она запрокидывает голову. Ее твердые розовые соски в нескольких сантиметрах от моего лица – это слишком сильное искушение, чтобы ему сопротивляться.

Я подаюсь вперед и беру затвердевший бугорок в рот. Эва тихо стонет и сжимается вокруг меня, но не двигается, просто позволяя мне лизать и сосать ее соски, пока мой член глубоко погружен в ее тесном жаре.

Когда я перехожу от одной груди к другой, она шепчет: — Скажи, когда мне можно будет двигаться.

— Не знаю, — бормочу я, лаская ее носом. — Какой у тебя пульс?

— Очень медленный, — выдыхает она. — О боже, он такой медленный, что я почти засыпаю.

Очень нежно я прикусываю ее сосок. Эва ахает и глубже вонзает пальцы в мышцы моей груди, ее бедра непроизвольно дергаются.

Я слегка усиливаю давление рук на ее бедра, давая понять, что хочу, чтобы она не двигалась, и в то же время начинаю сильнее посасывать ее сосок, погружая его глубже в рот. Я уделяю ему особое внимание, а затем слегка прикусываю сочную плоть под ним. Когда она вздрагивает от удовольствия, я медленно и нежно обвожу языком один сосок, а затем перехожу ко второму.

Эва дрожит так сильно, что по воде идет рябь.

— Глубокий вдох, милая, — бормочу я, просовывая руку между нами, чтобы прижать большой палец к сладкому бугорку ее клитора. Она дергается, и вода расплескивается.

— Ты такой… большой… — Эва замолкает, чтобы перевести дух. — Такой твердый. Можно мне, пожалуйста…

— Медленно. Двигайся так медленно, как только можешь.

Когда она понимает, что я не собираюсь ее останавливать, часть напряжения покидает ее тело. Она выдыхает, обвивает руками мою шею и облизывает губы. Ее глаза открываются, так что мы смотрим друг на друга, когда она наконец начинает двигаться.

Рай – это не сад. Это не небеса и не какое-то далекое мифическое место. Рай находится в маленьком, безмолвном пространстве между лицами двух влюбленных, когда они делят свои тела и дыхание.

Эва двигается, и моя душа движется вместе с ней. Она вздыхает, и мое сердце переполняется. Она произносит мое имя тихим удивленным голосом, и я понимаю, что это единственное райское наслаждение, которое может быть даровано такому человеку, как я, – это гораздо больше, чем я мог себе представить или заслужить.

— Я люблю тебя, Эва. Я буду любить тебя до последнего вздоха. — Мой голос звучит надломлено, но с благоговением, эхом разносясь по кафельным стенам.

— И я буду любить тебя до последнего вздоха, — обещает она и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Поцелуй долгий, страстный и головокружительно интимный. Поцелуй двух людей, у которых нет ни запретов, ни секретов, ни сомнений. Между нами все открыто. Мое сердце обнажено и беззащитно, оно такое нежное, что это причиняет боль.

Я сжимаю ее ягодицы, впиваюсь пальцами в эту сочную плоть, наслаждаясь ощущением ее твердых сосков, касающихся моей груди, и горячей воды, стекающей между нашими телами. Это невероятно чувственно, особенно потому, что мы не торопимся. Ее бедра едва заметно двигаются, пока она трется об меня, ее ноги раздвинуты и дрожат. Под моим большим пальцем ее клитор – скользкий набухший бутон.

— О боже, — выдыхает Эва, ее глаза полуприкрыты. — Назир. Милый, мне с тобой так хорошо.

Я подаюсь бедрами вперед и проникаю в нее еще глубже, затем выхожу на несколько сантиметров и медленно повторяю движение. Ее стон прерывается, пальцы сжимают мои волосы.

— Скачи на мне, милая, — хрипло горю я. — Этот член твой. Оседлай его и доведи себя до оргазма.

Мне не приходится повторять дважды.

Эва начинает двигаться, сначала медленно, потираясь о меня тазом и описывая маленькие круги. Я вожу большим пальцем по ее клитору, потом беру в рот сосок и посасываю его, облизывая языком.

Она выгибается навстречу моему рту и издает тихий нечленораздельный стон наслаждения.

Этот звук – словно пылающая стрела, пронзающая мою душу. Я ласкаю ее грудь, посасываю соски, слышу собственные стоны удовольствия, которые вырываются из глубины моего существа.

Она задает ритм. Медленно, томно скользит вверх и вниз по всей длине моего члена, погружая его глубоко в себя, а потом приподнимается, так что внутри остается только головка. Затем Эва снова опускается, прерывисто выдыхает и медленно вводит меня обратно. Она продолжает делать это снова и снова, я ласкаю ее клитор и сосу ее соски, пока она не начинает дрожать и кричать, а горячая вода не начинает выплескиваться из ванной.

Она напрягается и делает глубокий вдох. Ее веки распахиваются, и мы смотрим друг другу в глаза, когда первый сильный спазм сжимает мой член. За первым спазмом следует второй, третий и так далее, такие сильные, что кажется, будто она меня доит.

— Блядь, — шепчу я. — Эва, это так сильно.

Ее рот открыт, но она не издает ни звука. Ее голова запрокидывается, она резко дергается, ее ногти царапают мою голову, а грудь подпрыгивает.

Когда она выкрикивает мое имя, во мне просыпается первобытный инстинкт.

Я начинаю жестко вбиваться в нее, упираясь руками в ее бедра, чтобы удержать Эву, и снова и снова вхожу в нее, стиснув зубы, пока она получает удовольствие от оргазма, приближая меня к моему собственному. Вода расплескивается во все стороны, обрызгивая наши тела и стекая на пол в ванной. Внизу живота нарастает напряжение, оно сжимается все сильнее и сильнее, пока мои яйца не готовы взорваться.

Еще один толчок, и я стону, мое тело выгибается, все мышцы напряжены, мой член погружен в нее так глубоко, что я, кажется, умру от удовольствия, когда кончу, содрогаясь и хрипло выкрикивая ее имя.

Это длится вечно. Время ускользает и теряет всякий смысл. Я проживаю целую жизнь в этом бесконечном мгновении, и образ ее красоты в момент оргазма запечатлевается на моих сетчатках и в самых темных уголках моего сознания.