«Что да, то да»! — Нисколько не сомневаясь в правдивости его слов, про себя согласился я.

Ибо, такова уж природа обитателей изолированных от Содружества Локаций, что живут они, в большей мере руководствуясь низменным инстинктами, чем разумом. А уж там, где речь идёт о наживе, мыслительные процессы отключатся напрочь. А хватательный рефлекс, по принципу «мне»! «моё»! и «побольше»!, срабатывает в девяноста девяти процентах, известных мне случаев.

По крайней мере, те же Первые Секретари, практически всех Союзных Республик, гребли под себя со страшной, подобной могучему урагану и ничем и никем не преодолимой, силой. Не говоря уже об руководителях райкомов, крайкомов, горкомов и прочей, более мелкой но, тем не менее, такой же жадной и беспринципной, шушере.

Да что там говорить! По известным из распакованного архива сведениям, даже, каким-то неведомым для меня и, наверное, даже немножко мистическим образом, попавший в «Совет Двенадцати» Гришин, не брезговал взятками. А вечно пьяная и ужасно похотливая свиноматка, по имени «Халя Брежрева», вообще охуела в край. И, в погоне за «простым женским щастем», превысила все мыслимые и немыслимые границы. Опять вынужден извиниться за свой французский.

Ну, да ладно. Всё это лирика. Или, вернее, обычная для условно-разумных, так называемая, «проза жизни». Где ближний, невзирая на, не то, что возможные, а обязательно и непременно наступающие очень печальные последствия, всегда старается наебать ближнего. А воровство «в три горла», хоть и осуждается на словах, и даже преследуется законом, не считается выходящим из из ряда вон и вообще чем-то особенным.

А, тем временем, смотрящий на меня смеющимися глазами, Михаил Андреевич, тоже доставил несколько минут изумления.

— Уберите, Ваше Высочество. — Кивая на вываленное мною золото, скомандовал он. И, поясняя свой приказ, обрисовал ситуацию. — В этом нет никакой необходимости. — А, в ответ на мои, выпученные глаза и удивлённо поднятые брови, полюбопытствовал. — Вы ведь нигде, ну, по крайней мере, публично, не афишировали своё авторство?

— Ну, в ВААПе зарегистрировал. — Чувствуя, как предательски начинают гореть щёки, смущённо промямлил я. — И ещё в Свердловске, на телевидении, передача с моим участием вышла…

— Как понимаю, этот информационный вброс бы сделан исключительно для того, чтобы сообщить о себе возможным, подобно вам, оказавшимся в семьдесят втором, пришельцам из будущего? — Проявил недюжинную способность к анализу, Суслов. — Что ж, поздравляю. Вне всякого сомнения, эта политика себя оправдала. Вы, что называется, «попали в десятку», выбили «сто из ста» и, благодаря обнародованным вами песням, заявили о себе и благополучно воссоединились с семьёй. — Утешил меня и, если можно так выразиться, «погладил по головке» Суслов. — А теперь, когда дело сделано, мы просто, задним числом и не посвящая в происходящее широкую публику, изменим авторство. И все, настоящие поэты и композиторы, будут получать положенные им отчисления. На вполне, прошу заметить, законных основаниях. Не вызывающих никому не нужных вопросов у широкой аудитории.

— Спасибо! — Чувствуя, как сваливается камень с души, искренне поблагодарил я. — Прям, от сердца отлегло!

И, кожей ощущая внимательный и напряжённый взгляд Главного Идеолога, убрал золото обратно в Стазис.

К чести Михаила Андреевич, ни тени жадности или сожаления, не мелькнула в его, занятом совершенно другими мыслями и проблемами, взгляде. Хотя, тот же Гришин на его месте, обязательно попытался бы прикарманить такую кучу добра.

Но, как же упоминал, судя по сведениям из архива, Суслов был человеком другой породы. Половину своего, совсем не маленького для обычных людей но, по меркам Ротшильдов и Рокфеллеров, ничтожного и совершенно никчёмного и мизерного жалования, ежемесячно переводил в Фонд Мира.

Хотя, наверное те, кто добрался до самых вершин власти, думают несколько иными категориями, чем все остальные условно-разумные. После Сталина вон, вообще поношенный китель и пара шинелей осталось. Да стоптанные сапоги.

Так что, не всё так плохо.

Ну а, что касается, моих, незначительных в масштабах Страны, но, тем не менее, очень важных для меня и, относительно небольшого количества заинтересованных в этом людей, вопросов, то я удовлетворён даже больше, чем полностью.

Проблему с проведением концерта и дальнейшей судьбой ансамбля решил! Совесть по поводу обворованных поэтов и композиторов больше не мучает. Так что — жизнь прекрасна и удивительна! Вперёд, как говориться, к новым свершениям! И да поможет мне Создатель, во всех моих авантюрах и начинаниях!

— Ну что? — Как только я вошёл в кабинет зама Суслова, тут же начали сверлить меня сразу пять пар глаз.

И это не считая, усиленно делавшего вид, что ему всё-равно, но тоже, то и дело бросавшего заинтересованный взгляд, заместителя Главного Идеолога.

И в эти несколько секунд томительного ожидания мне захотелось немножко повыёбываться. Так, самую малость. То есть, простите великодушно, «затянуть интригу» и, чуточку помурыжив и без того измученных долгим ожиданием ребят, в конце-концов выдать правду.

Но — нет! Это не наш путь! Так что, не мудрствуя лукаво я изобразил самую лучшую и жизнерадостную из своих улыбок и выдохнул.

— Всё отлично. — Брызжа энтузиазмом сообщил я. — Первого мая высупаем на Красной Площади!

— Колька-а! — Что было мочи завопила дико обрадованная Верочка. И, преодолев одним прыжком, которому, наверное позавидовали бы лучшие олимпийцы, разделяющее нас расстояние, повисла на моей шее. После чего, расцеловала в обе щёки и восторженно похвалила. — Я всегда знала! Ты лучший!

Впрочем, буськи были не совсем «сестринскими». Так как, не имеющие запаха но, очень хорошо ощущаемые лицами противоположного пола феромоны, сделали своё дело. И, от близкого контакта с пышущим здоровьем и молодостью девичьим телом, у меня начал вставать. Извините за лишние для кого-то подробности и такую вот, обыденную и, начавшую немного смущать вашего покорного слугу, прозу жизни.

К тому же, воспоминания о моих, вроде бы невинных и не приведших к каким-либо грустным последствиям, шалостях в госпитале, сделали своё дело. И я почувствовал, что краснею.

Но тут я поймал взгляд, хмурящей брови и, по непонятной мне причине, недобро улыбающейся Марины. Почему-то сразу начавший ассоциироваться с хорошо знакомым любому ветеринару словом «кастрация». Вот только, в качестве объекта этой, несложной в хирургическом плане но, кардинально меняющий жизнь любого самца, операции, выступал один, слишком глупый, и заранее не думающий о последствиях, юноша.

Б-р-р-р-р! А так же, тьфу-тьфу-тьфу, и десять раз постучать по бестолковке.

В общем, мысленно сотворив Святой Круг, и поблагодарив Творца за столь своевременное напоминание о супружеской верности, я аккуратно но, тем не менее непреклонно и «непоколебимо» отлепил от себя хитро сверкающую своими сияющими глазищами Верочку и, наконец, обратил внимание, что в кабинете воцарилось гробовое молчание.

— Это что, шутка какая-то? — Неверяще пролепетала, отчего-то побледневшая Вика.

А Сергей вообще уставился в стол и, так и не поднимая глаз, обхватил руками голову. Давая понять, что не поверил и вообще. Считает, что их, по какой-то причине «поймавший звезду» солист начал сходить с ума.

«Бля-а! Хуй ложу под топор»! — Чуть было не пизданул я.

Но, вспомнив, что нахожусь не в компании, подвыпивших и своих в доску, Васи и Викеньтьевича, одумался и высказался немного более корректно.

— Вика, Сергей! — Проникновенным голосом начал увещевания я. — Чем угодно клянусь, что только что, лично от Михаила Андреевича получил разрешение на проведение Первомайского Концерта на Красной Площади. А сейчас, вместе с уважаемым Игорем Игнатьевичем, — тут я сделал лёгкий полупоклон в сторону активно греющего уши заместителя Суслова, — мы отправляемся грабить запасники и максимально укомплектовываться необходимыми инструментами и аппаратурой.