***

Дорога, если это можно было назвать дорогой, медленно, но верно уводила нас все дальше на юг. С каждым шагом знакомый хвойный лес редел, сменяясь низкорослыми, корявыми деревцами, окутанными седыми бородами мха. Воздух становился другим — тяжелым, влажным и спертым, пахнущим гниющими растениями и тиной. Под ногами вместо снега и мерзлой земли появлялся зыбкий, предательский грунт, то и дело норовящий засосать сапог.

Впереди лежали болота. Не просто мокрые участки, а бескрайние, зловещие топи, окутанные клочьями молочно-белого тумана, который не рассеивался даже днем. Он висел в воздухе, скрывая горизонт, делая мир плоским и безысходным. Звуки здесь были приглушенными, искаженными — кваканье лягушек доносилось со всех сторон сразу, а собственное дыхание отдавалось в ушах гулом.

Торвин шел впереди, его фигура, обычно такая монументальная, казалась призрачной и расплывчатой в этой молочной пелене. Он двигался с неестественной для его комплекции осторожностью, прощупывая каждую кочку длинным шестом, прежде чем перенести на нее вес. Его взгляд был прикован к земле, он читал ее, как книгу, видя скрытые под ряской трясины и твердые участки. Я шла след в след, стараясь не оступиться, чувствуя, как холодная, липкая влага просачивается через прорехи в моей обуви.

Именно в этой жуткой тишине я начала замечать странное. В тумане, на самом краю видимости, то и дело вспыхивали бледные, холодные огоньки. Они танцевали в воздухе, то сближаясь, то расходясь, и от них веяло такой леденящей душу тоской и пустотой, что по спине бежали мурашки. Болотные огни. Те самые, о которых я читала в страшилках, но никогда не думала, что увижу вживую.

Но что было по-настоящему странно — так это их поведение. Они не приближались. Обычно, согласно всем легендам, они заманивают путников в трясину, сбивая с пути. Эти же... они словно обтекали нас. Когда мы продвигались вперед, огни расступались, образуя своего рода коридор, и замирали на почтительном расстоянии, лишь слегка покачиваясь, словно наблюдая. Я ловила на себе их безразличный, холодный «взгляд» и чувствовала не любопытство, а... осторожность. Они не боялись Торвина с его шестом и топором. Они сторонились меня.

Инстинктивно я сунула руку в карман, сжимая теплый камешек. Он отозвался тихой, успокаивающей пульсацией. Эти твари чувствовали его. Чувствовали его силу или его природу. И держались подальше.

После нескольких часов изматывающего пути, когда ноги уже отказывались слушаться и хотелось просто сесть в эту жижу и не двигаться, в тумане проступили смутные очертания. Это была хижина. Полуразрушенная, покосившаяся набок, слепленная из глины и плах, поросшая мхом и грибами. Она стояла на единственном более-менее крупном островке относительно твердой земли, окруженная со всех сторон черной, пузырящейся водой.

— Здесь, — хрипло произнес Торвин, первый раз за несколько часов нарушив молчание. — Переночуем. Стены хоть от ветра защитят.

Мы с трудом добрались до хижины. Дверь давно сгнила и валялась рядом, превратившись в труху. Внутри пахло плесенью, сыростью и чем-то еще — горьким и давним, как забвение. Пусто. Ни мебели, ни признаков недавнего жилья. Лишь груда тлевших углей в центре да истлевшие звериные шкуры в углу.

Торвин, с облегчением опустившись на корточки у мертвого очага, стал раскапывать угли, пытаясь раздуть хоть маленький огонек. Я же, обессиленная, прислонилась к косяку и закрыла глаза, просто наслаждаясь возможностью не двигаться.

Внезапно снаружи донесся резкий, отрывистый звук — треск ломаемой ветки, но не под ногой, а словно что-то тяжелое упало. Я открыла глаза. Торвин уже был на ногах, с топором в руке, его взгляд был напряженным, устремленным в открытый дверной проем.

— Что это? — прошептала я.

Он не ответил, лишь жестом велел мне оставаться на месте и сам вышел наружу, растворившись в тумане. Сердце снова застучало где-то в горле. Минута тянулась за минутой. Тишина стала еще более зловещей.

И тогда он вернулся. Его лицо было бледным и напряженным, а в глазах читалась ярость.

— Не смотри, — отрывисто бросил он, но было уже поздно.

Мой взгляд скользнул за его спину и упал на то, что он только что нашел у дальней стены хижины, почти в воде. Это было тело. Мужчины. Он был одет в походную одежду из прочной, но чужой покроя ткани. Он лежал на боку, и его лицо, обращенное к нам, было застыло в маске последнего ужаса. Но самое страшное было не это.

Из его шеи, прямо в яремной впадине, торчал маленький, изящный предмет. Это был не наконечник стрелы и не обломок копья. Это был тонкий, словно игла, дротик, сделанный из темного металла, с аккуратным оперением на конце. Он выглядел слишком утонченно, слишком... технологично для этих мест. И вокруг крошечной ранки уже расползалось синевато-черное пятно, безошибочно говорящее о яде.

Кто-то уже был здесь. Кто-то, кто убивал тихо, метко и безжалостно. И этот кто-то явно был не из местных.

***

Воздух в хибарке стал густым и сладковатым от запаха разложения, исходящего от тела за стенами. Но теперь к нему примешалось нечто иное — острое, металлическое чувство опасности. Оно витало в сыром тумане, прилипало к коже, заставляло учащенно биться сердце.

Торвин не произнес ни слова. Его действия были краткими и безжалостно эффективными. Он одним движением ноги разгреб тлеющие угли очага, погружая хижину в почти абсолютную тьму. Затем схватил ту самую сгнившую дверь и с тихим скрипом втащил ее внутрь, кое-как вставив в проем, чтобы хоть как-то загородить вход. Это была жалкая преграда, но она давала иллюзию укрытия.

— Наемники, — его голос прозвучал у меня прямо над ухом, тихим и злым шепотом. — Южанин не стал ждать. Он нанял охотников за головами. Они перекрыли все тропы.

Холодный ужас сковал внутренности. Это был не открытый бой, не честная схватка. Это была охота. Тихая, подлая, профессиональная. И мы были дичью.

Я прижалась спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь слиться с темнотой. Снаружи не было слышно ни криков, ни топота. Только абсолютная, давящая тишина болот, изредка нарушаемая противным кваканьем. Но именно эта тишина была самой страшной. Она была неестественной. Настороженной.

И тогда я почувствовала. В кармане камень снова зашелся легкой дрожью, а затем начал наливаться теплом. Не тревожным, как от кошмара, а... настороженным. Тягучим. Он словно тянулся к чему-то вовне, как компасная стрелка, находящая север. Его пульсация была едва уловимой, но невероятно четкой, указывающей направление.

Не раздумывая, подползла к щели между прогнившими бревнами стены. Глаза, привыкшие к темноте, с трудом различали очертания снаружи. Туман был все так же густ, превращая мир в размытое молочное полотно.

Но камень вел меня. Его тепло стало чуть интенсивнее, когда я смотрела в одну конкретную точку — чуть левее от входа, где темнело скопление низкорослых, корявых кустов.

И вдруг тень в той точке шевельнулась. Это была не игра света. Это было плавное, почти бесшумное движение. Человеческая фигура выпрямилась из своей засады. Она была облачена во что-то темное и облегающее, что делало ее почти невидимой в тумане. В руках у нее был не лук, а компактный, изящный арбалет.

Сердце замерло. Он был так близко, что я могла разглядеть уверенные, выверенные движения его рук. Он не заряжал обычный болт. Его пальцы достали из колчана на поясе нечто похожее на толстую иглу — стеклянную ампулу, заполненную мутной, дымящейся жидкостью. С мерзким, тихим щелчком он вставил ее в ложемент арбалета.

Он двигался без суеты, с холодной, профессиональной точностью. Без ненависти, без гнева. Просто работа. Он поднял арбалет, и ствол его медленно, неумолимо повернулся прямо в нашу сторону. Прямо в щель, в которую я смотрела.

Он целился в хижину. Он даже не пытался в нас попасть. Он собирался запустить внутрь эту дымящуюся гадость. Выкурить нас, как лисиц из норы. Или убить на месте, не вступая в бой.