— Ладно, — сказала я, тоже поднимаясь. — Значит, будем документировать. Но сначала… сначала нужно накормить кур. И себя. Бумажная волокита — волокитой, а желудок требует своего.

— Мудрое решение, — кивнул Ардан, и на его губе дрогнуло подобие улыбки. — А после обеда… после обеда я покажу тебе кое-что.

— Что?

— То, о чём говорил. Парные артефакты. Пора.

Эти слова прозвучали так буднично, будто он предложил пойти посмотреть на новую кормушку для кур. У меня от них внутри всё разом затрепетало — и любопытство, и какая-то сладкая тревога, и предвкушение. Но обеденный суп остывал, Фенька уже стучала копытцем по порогу, требуя своей доли, а Верный смотрел на нас преданными голодными глазами. Так что волшебство пришлось отложить на полчаса.

Пока мы ели, я ловила себя на том, что украдкой поглядываю на Ардана. Он был спокоен, даже задумчив. Вид у него был такой, будто он собирается не показывать какую-то диковинку, а провести важную деловую встречу. От этого стало ещё интереснее.

— Ну что, — сказала я, отодвигая пустую миску, — поели, теперь можно и к тайнам приступать.

Он усмехнулся, встал из-за стола и кивнул мне, направляясь не в дом, а к нашему новому, ещё недостроенному дому. Вернее, к той его части, где уже была крыша и крепкие стены — к будущей главной комнате.

Внутри пахло свежей древесиной и смолой. Пол был уже настлан, а в углу стоял грубо сколоченный стол и пара табуретов. Но Ардан прошёл мимо них, к глухой стене, где пока не было даже намёка на окно. Он приложил ладонь к одному из брёвен, и я услышала тихий щелчок, будто сработала скрытая защёлка. Часть стены, казавшаяся монолитной, бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход.

У меня отвисла челюсть.

— Потайная комната? Серьёзно? Ты в своём же доме делаешь тайники?

— Это не тайник, — он ответил, зажигая небольшой магический фонарик, который висел у входа. Свет выхватил из темноты крошечное помещение, больше похожее на чулан. — Это хранилище. Для того, что нельзя оставлять на виду.

Внутри не было гор золота или драгоценных камней, как я почему-то (всего на секунду) ожидала их увидеть. На полках вдоль стен аккуратно лежали свитки, стояли несколько лакированных шкатулок и какие-то непонятные предметы, завёрнутые в ткань. Воздух пах стариной, сухими травами и холодным металлом.

Ардан подошёл к одной из полок и взял небольшую, простую на вид деревянную шкатулку из тёмного дерева, без украшений.

— Вот они, — сказал он просто, поставив её на единственную свободную плоскость — на бочонок, служивший тут, видимо, столом.

Я подошла ближе. Шкатулка была не заперта. Он приподнял крышку. Внутри, на мягком бархате, лежали два предмета. Это не были камни, как я почему-то представляла. Скорее, они напоминали… морские раковины причудливой формы. Только сделаны они были не из перламутра, а из какого-то тёплого, полупрозрачного материала, в котором играли отсветы, словно от далёкого огня. Они были плоскими, размером с крупную монету, и казались парными — одна была чуть больше, с более плавными изгибами, другая — изящнее, с острыми гранями. И на каждой в самом центре мерцал крошечный, как искра, самоцвет — у одной изумрудный, у другой янтарный.

— «Сердцевины», — тихо произнёс Ардан. Он не торопился их брать, просто смотрел, и в свете фонаря его лицо было серьёзным. — Их не носят на шее. Их… носят ближе. Говорят, их вырезают из панцирей глубоководных существ, что живут в подземных озёрах, где текут реки чистой магии. И вживляют в них кристаллы, пойманные в момент зарождения. Это не просто передатчики ощущений, Алёна. Это… отпечаток. Если один из владельцев умирает — второй тускнеет навсегда. Если один испытывает сильную боль — второй нагревается. Если… если думает о другом с особой силой — второй отзывается пульсацией.

Я смотрела на эти странные, красивые вещицы, и мне стало немного страшно. Это была не игрушка. Это была какая-то древняя, глубокая магия, куда более серьёзная, чем та, что заставляла светиться мои кабачки.

— И… и ты хочешь дать одну из них мне? — спросила я шёпотом.

— Я хочу предложить, — поправил он. Его золотые глаза встретились с моими. — Это не подарок в привычном смысле. Это связь. Добровольная. Но неразрывная, пока оба живы. Ты будешь чувствовать меня. Я буду чувствовать тебя. Не каждую мысль, конечно. Но сильные эмоции. Радость. Боль. Страх. Тоску. И… — он сделал паузу, — желание.

От последнего слова по спине пробежали мурашки.

— А как это… работает технически? — спросила я, пытаясь говорить нарочито деловито, чтобы скрыть дрожь в голосе.

— Их нужно активировать. Одновременно. Кровью. Каплей, — он сказал это так же просто, как говорил о цементе для фундамента. — И после этого они становятся частью тебя. Место… они сами выберут. Обычно — где-то у сердца или на внутренней стороне запястья. Исчезают под кожей, оставляя только слабый след, как шрам или родимое пятно. Проявляются только при сильном чувстве или по желанию владельца.

В голове у меня пронёсся вихрь. Кровь. Часть тела. Чувствовать его боль. Это было слишком. Слишком интимно, слишком… навсегда.

— Ардан, я… я не знаю. Это же… это на всю жизнь.

— Да, — согласился он. Никаких уговоров, никаких попыток приукрасить. — На всю жизнь. Поэтому я и не показывал раньше. — Он снова посмотрел на «сердцевины». — А сегодня… я понял, что ждать больше не хочу. Потому что если что-то может внезапно забрать тебя из этой фермы… я хочу быть уверен, что всегда найду тебя. Всегда буду знать, что с тобой. Даже если нас разделит расстояние.

В его словах не было пафоса. Он просто констатировал факт своих желаний и намерений. И от этой честности стало не по себе, но и как-то… спокойно. Он не обещал звёзд с неба. Он предлагал что-то реальное, пусть и пугающее. Гарантию связи. В мире, где всё могло рухнуть из-за одной бумаги из Магсуда, это звучало как самая прочная вещь на свете.

— А если… если потом передумаем? — спросила я, уже почти зная ответ.

— Не передумаем, — сказал он с такой абсолютной уверенностью, что мне даже возразить было нечего. — Такие вещи даются не для того, чтобы передумывать. Их дают, когда сомнений уже не осталось.

Я протянула руку, но не к шкатулке, а к его руке, лежавшей рядом на бочонке. Обхватила пальцы. Они были тёплыми и сильными.

— А ты не сомневаешься? Что я… что я потяну? Такую ответственность?

Он развернул ладонь и сцепил пальцы с моими.

— Я сомневался во многом. В своей жадности. В том, что заставило меня тогда подсунуть тебе договор. Я не сомневаюсь только в тебе. И в том, что хочу, чтобы эта связь была.

Страх отступал, уступая место чему-то более сложному и глубокому. Он был прав. После всего, что было, сомнений в том, что мы теперь часть жизни друг друга, уже не оставалось.

— Ладно, — выдохнула я. — Давай попробуем. Но если у меня после этого вместо руки вырастет плавник или я начну читать твои мысли о процентных ставках, я тебе этого не прощу.

Впервые за весь день он рассмеялся.

— Обещаю, никаких плавников. Только… эмпатия в чистом виде.

Он взял из шкатулки ту «сердцевину», что была поменьше и изящнее, с изумрудной искрой внутри. Положил её мне на ладонь. Она была удивительно тёплой и пульсировала едва уловимо, как живая.

Потом взял вторую, янтарную. Достал из складок одежды маленький, тонкий как игла серебряный стилет.

— Боишься крови? — спросил он.

— После всего, что я видела на этой ферме? — я фыркнула. — Да я уже, кажется, вообще ничего не боюсь.

Он уколол себе кончик пальца, и выступила ярко-алая капля. Потом протянул стилет мне. Я, стиснув зубы, сделала то же самое. Боль была острой, но быстротечной.

— Теперь, — прошептал он, — капни на свою «сердцевину». И подумай… о связи. О доверии. О том, что хочешь её чувствовать.

Я капнула кровь на тёплую поверхность артефакта. Капля не растекалась, а будто впиталась мгновенно, и изумрудная искра в центре вспыхнула ярче. Я закрыла глаза и подумала… о нём. О его руках, вбивающих столбы. О его смехе. О желании знать, что он рядом, даже когда его нет.