Моё сердце сделало сальто.

— И… у тебя есть такие?

Он медленно кивнул, не отводя взгляда.

— Есть. Но это большая ответственность. Открыть канал только для ощущений… это интимнее, чем любая болтовня по твоим «телефонам». Ты будешь знать, когда я думаю о тебе. И я буду знать, когда думаешь ты. Всегда.

От этих слов по спине пробежал холодок, от понимания того, какой это риск. И какой… дар.

— А если… если подумать о чём-то плохом? Раздражение? Злость?

— Артефакт передаст и это, — он не стал врать. — Он честный. Поэтому им пользуются только те, кто готов принять всё. Или те, кому нечего скрывать.

Он смотрел на меня, ожидая. И я понимала, что это не просто вопрос про артефакт. Это вопрос про нас. Про то, что началось между нами в эту безумную неделю.

Я сделала глубокий вдох.

— А… а как они выглядят, эти парные артефакты?

В его глазах вспыхнула хитрая искорка.

— Скоро узнаешь, — сказал он тихо. — А пока… — он сделал шаг вперёд, и расстояние между нами исчезло, — пока хватит и этого.

Руки обвили мою талию, прижимая так крепко, что я чувствовала каждый мускул его тела через тонкую ткань одежды. В ушах зазвенело, а мир сузился до треска костра и его мягких губ.

— Вот видишь, — прошептал он, и его дыхание обжигало губы. — И без всяких камней… кое-что передаётся вполне отчётливо.

17

Пара недель пролетела так стремительно, что я иногда просыпалась и не сразу понимала, где я. Потому что всё вокруг менялось с такой скоростью, будто над фермой работала не одна упрямая женщина с драконом, а целая строительная бригада невидимых эльфов.

Фундамент для нового дома уже стоял — крепкий, каменный, и даже часть брёвен уже лежала ровными стенами, обещая стать чем-то монументальным. Ардан, как оказалось, был не только банкиром, но и чертовски талантливым прорабом. Он не строил, он творил. Рядом с будущим домом вырос уютный каменный очаг под открытым небом — мы теперь вечерами сидели именно там, а не в душной хибаре. И что-то вроде беседки из необрезной доски, где можно было спрятаться от полуденного солнца.

Но главным моим чудом было не это. Моё «ноу-хау», моя зловонная бочка, оказалась не просто бредовой идеей. Это было волшебство в чистом виде!

Я полила им грядки, и… о боги. Всё взорвалось ростом буквально на глазах. Морковь выкинула такую мощную, пушистую ботву, что Фенька так и норовила её пожевать. Зелень — укроп, петрушка, кудрявый салат — стояла стеной, сочная и ароматная, будто её всю жизнь холили и лелеяли, а не посадили три недели назад. Но главным чудом стали кабачки и огурцы. Пока у всех соседей на грядках только намечались первые нежные бутончики, у меня уже вовсю вились толстые плети. А на стеблях и вовсе висели сочные, пупырчатые огурцы — первые в округе. Кабачки набухали с такой скоростью, что сегодня цветочек, а завтра уже небольшой кабачок. Всё это бушевало такой дикой, неудержимой жизненной силой, будто земля сама рвалась наверх, чтобы отдать мне всё самое лучшее.

Я, конечно, сначала робко, а потом всё увереннее, стала возить излишки на рынок. Свежая зелень и редиска в такую пору? Да меня покупатели чуть ли не с руками её забирали. А уж когда я выложила первые огурцы — на меня смотрели как на ведьму.

Куры мои неслись как одержимые, так что яйца тоже пошли в дело. Денежки, пусть пока и небольшие, но самые что ни на есть честные, стали потихоньку оседать у меня в сундуке. Правда не полностью. Шестьдесят процентов каждой выручки я тут же откладывала в отдельный мешочек — на выплату долга Ардану. Остальное шло на еду, на корм животным и на какие-то мелочи вроде новой сковороды и одеяла.

Мысль продавать само удобрение меня, конечно, посещала. Сиди себе да разливай по бутылочкам это зловонное золото. Но что-то внутри крепко держало меня за руку. Слишком уж сильная штука. Слишком заметная. Пока что я решила повременить.

Система полива, благодаря чертежам Бормика и моим, уже не таким неуклюжим, попыткам, заработала. Это было чудо из чудес. Я отвела воду из ручья по бамбуковым трубам, и теперь достаточно было открыть деревянный засов — и живительная влага сама бежала по канавкам к грядкам. Я могла стоять и смотреть на это вечно. Никаких вёдер. Никаких сломанных ногтей и ноющей спины.

А ещё… Ардан окончательно поселился на ферме. Фактически — мы жили вместе. Утром он запрягал лошадь, завозил меня с моим товаром на рынок в город, сам ехал в свою контору, а к полудню мы уже возвращались обратно. Он — с какими-нибудь гвоздями, досками или корзинами продуктов. Я — с пустой корзиной и приятным звоном монет в кармане.

И всё шло. Всё налаживалось. Появился свой, чёткий ритм. Работа, смех, тихие разговоры у очага, его уже такие привычные прикосновения и поцелуи.

Я начала позволять себе думать, что, может быть, здесь, на этом клочке земли с астрономическим долгом, и правда можно быть счастливой.

Всё рухнуло в один миг. Вернее, не рухнуло, а дало трещину такую, что весь мой уютный мирок задрожал, как лист на ветру.

Был тихий, тёплый вечер. Мы с Арданом как раз закончили ужинать. Я мыла миски, а он что-то чертил углём на плоском камне — план очередной пристройки, кажется. Вдруг Верный, дремлющий у ворот, поднял голову и коротко, деловито тявкнул. Не тревожно, а скорее как сигнал: «Внимание, чужой».

На дороге показалась небольшая почтовая карета. Из неё вышел сухопарый мужчина в синей униформе с гербом королевской почты. Он направился прямиком к нам.

— Алёна Владимировна, хозяйка фермы «Серебряный Ручей»? — переспросил он, сверившись с каким-то листком.

— Я, — ответила я, вытирая руки об фартук.

— Вам корреспонденция. Из Магсуда. Заказное, с уведомлением о вручении. Требуется ваша подпись.

Он протянул мне толстый конверт из плотного пергамента, запечатанный сургучной печатью. На печати был какой-то сложный герб. Ардан, услышав слово «Магсуд», медленно поднялся и подошёл. Его лицо стало каменным.

Я, с дрожащими от какого-то нехорошего предчувствия пальцами, распечатала конверт. Внутри лежало несколько официально выглядящих листов и письмо, написанное изящным, но нервным почерком.

Я начала читать. Сначала про себя, потом вслух.

— «…Магический суд по ходатайству истицы, Розы Монтегю…» — я выдохнула, почувствовав, как что-то холодное пробежало по спине. — «…рассмотрев материалы дела, постановил назначить предварительные слушания по иску о признании недействительным договора о взыскании долга путём передачи имущества…»

Я не сразу поняла. Глаза бегали по строчкам, выхватывая обрывки.

— «…Истица утверждает, что вынуждена была оставить ферму на некоторе время, вследствие незаконного давления со стороны кредитора… оспаривает сумму долга… требует восстановить её в правах собственности… обязуется выплатить долг в уточнённом размере…»

У меня похолодели руки. Конверт чуть не выскользнул из пальцев. Я подняла глаза на Ардана. Он уже стоял рядом, читал текст у меня через плечо. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как напряглась челюсть и сузились глаза.

— Дай сюда, — тихо сказал он.

Я протянула ему письмо. Он пробежал его глазами, и между бровей залегла резкая складка.

— Это… это что значит? — спросила я почтальона, который терпеливо ждал, помахивая своей книжечкой для подписей.

— Это, сударыня, означает, что прежняя владелица, госпожа Монтегю, оспаривает законность перехода фермы к вам, — ответил он бесстрастным, натренированным голосом. — Она утверждает, что её… вынудили оставить собственность. Вам надлежит явиться в Магсуд для предварительных слушаний через десять дней. Здесь указаны дата, время и судебный зал. Ваша подпись здесь подтверждает, что вы уведомлены.

Я машинально расписалась на его бумаге, пальцы плохо слушались. Почтальон вежливо кивнул, сел в свою карету и укатил, оставив нас стоять посреди двора с этим проклятым письмом.

— Она… она оспаривает? — произнесла я вслух, просто чтобы услышать эту абсурдную фразу от себя. — Роза. Та, которая сама сбежала, бросив всё. Теперь она утверждает, что её вынудили?