Количество копий документов передо мной росло. А полицейские подкладывали новые папки с преступлениями Смольного. В одной из пухлых папок я обнаружила то самое дело, ставшее для Глеба последним в полиции. Сердце сжалось, когда я просматривала страницы, заполненные его размашистым почерком. Если бы я была с ним рядом тогда, могла бы поддержать его? Имели бы мои слова для него хоть какой-то смысл?

Я не вчитывалась в слова, но будто видела его в те дни. Пролистывала страницы и находила пробелы – кто-то нарочно изъял из дела самые важные сведения. Но даже так было понятно, какую работу проделал Глеб прежде, чем всё пошло под откос.

– Пойдём.

Я вздрогнула, когда рядом раздался голос Глеба, и подняла на него взгляд. Он взял папку из моих рук, пару мгновений задержался на ней взглядом, а потом небрежно бросил её поверх других.

– Сегодня нет причин засиживаться допоздна, – сказал он и отвернулся к выходу.

Я встала и пошла за ним. Из головы не шли мысли о старом деле Глеба, но я не могла найти слов, чтобы сказать ему…

Что я могла сказать ему? Выразить сочувствие? Или показать веру в его силы?

– Все эти дела… они помогут тебе? – всё-таки спросила я.

– Нет, – коротко ответил Глеб. – Для суда старые бумаги ничего не значат. Но если старые улики совпадут с тем, что мы нашли сейчас – этого хватит, чтобы связать всё в одну цепочку.

Мне хотелось услышать уверенность, но Глеб как всегда в таких делах был краток и прямолинеен. Может быть, именно поэтому я продолжала верить в то, что я делаю для него что-то полезное, всего лишь переписывая заголовки старых дел.

Но так и было. Дома он сразу взялся перебирать мои заметки, завалив ими кухонный стол. С ужином снова пришлось располагаться на подоконнике.

Закончив раскладывать копии дел, Глеб переместился к доске доказательств. Он писал короткие записки и располагал их возле изображений Бурова и Смольного.

– Буров для нас всё ещё тёмная фигура, – заговорил он, сделав шаг от доски, но не отводя от неё взгляда. А потом усмехнулся: – Всего лишь имя в бумагах, а на него так гладко ложатся обвинения.

– Думаешь, он ни при чём, и его могли подставить? – с сомнением спросила я и встала возле Глеба.

– Нет, – он качнул головой. – Его связь с “Мастерской” и подделка батарей доказаны. Ты сама всё видела. Чертежи, имя, записи о платежах. Вот только пока не известно, от кого он прячется.

Глеб вздохнул, поднял подбородок и сунул руки в карманы. Я покосилась на него, но не стала прерывать его мысли новыми вопросами. А он продолжил:

– Буров – единственный, кто знает технологию изготовления взрывных батарей. Если не он убил Лебедева, если не боится быть пойманным магами Гильдии, то может прятаться от тех, кому интересны его проекты. Конечно, если он уже их не продал. А если продал, то покупатель вполне мог решить, что лучший способ спрятать технологию от конкурентов – убрать её изобретателя… Но всё это – лишь догадки. Взрыв его квартиры может означать всё, что угодно. И не ясно, кто он: жертва или соучастник.

Он протянул руку и с раздражением сорвал с доски несколько листков с размышлениями о Бурове. Но их было так много, что даже так все оставшиеся записи едва помещались на доске.

– Нам он нужен живым, – продолжил Глеб. – Чтобы выйти на Смольного. Чтобы знать, у кого теперь технология магкристаллов с детонатором. А может, и прояснить детали убийства Лебедева. Кто ж знал, что в итоге всё сойдётся на этом грёбаном инженере?

Злость Глеба вспыхнула лишь на миг. В ней, скорее, была усталость от бесконечного бега по запутанному следу, чем раздражение. Я понимала его. Мы столько времени шли к Наталье и Смольному, что воспринимать инженера как виновника было сложно. Но Глеб продолжал размышлять:

– Смольный снова остаётся в стороне, – он говорил тихо и медленно, будто не мне, а самому себе или доске. – Всю грязную работу делают другие. Вот только его люди следили за нами. Почему? В этот раз не было моментов, когда я бы подобрался к нему слишком близко. Только сейчас, когда даже гильдейские маги взялись копаться в этом, у нас появился реальный шанс взять его, – Глеб усмехнулся: – Или он тоже вспомнил о прошлом деле? Хотя я не думаю, что он вообще знает, кто именно тогда чуть не вскрыл все его преступления.

Он снова замолчал, а я смотрела теперь уже на него, а не на доску. Впервые Глеб сам обмолвился о прошлом. Он говорил это не мне, а скорее, самому себе. Я сделала вид, что ничего не поняла. Потому что он никогда бы не признался, что та история по-настоящему сломала его.

Глеб протянул руку к доске и поправил несколько листков. Постучал пальцем по фото Натальи и сказал:

– Я не понимаю одного: зачем он помогает вдове? Мы могли бы забыть о ней. Её роль в покушении на Лебедева раскрыта. Чем этот Марков так зацепил её, что ради него она была готова убить мужа? – Глеб поморщился, сняв с доски заметки о любовнике Лебедевой. – Но это не важно. Главное, понять, что мы упускаем в отношениях вдовы и Смольного. Он хочет использовать её, чтобы выйти в высший свет? Только какой в этом смысл теперь, когда её посадят?

– А может, он влюблён в неё? – зачем-то спросила я.

Глеб повернулся ко мне и посмотрел с удивлением. Я тут же пожалела о своих словах, но всё-таки добавила:

– Если он ничего не может получить от неё, но продолжает заботиться даже сейчас… Что ещё, кроме личных чувств?

– Ты думаешь, Смольный из тех, кто способен на такие слабости? – усмехнулся Глеб. – Если это и правда чувства, значит, он уже допустил ошибку, – он снова посмотрел на доску. – А такие ошибки дорого стоят. Григорий не тот человек, который может позволить себе оступиться из-за любви. Или я чего-то о нём не знаю.

Я поджала губы, снова почувствовав, что он говорит не только о Смольном, но и о себе. Вот только его прошлое осталось в прошлом. Но что, если он думал обо мне так же? От чего-то это кольнуло сильнее, чем я ожидала. И я ничего не стала говорить ему.

Глеб помолчал немного, потом отвернулся от доски:

– Пойдём спать. Кто знает, что принесёт нам завтра.

Он протянул руку, будто хотел подтолкнуть меня к двери, но вместо этого обнял. Поцеловал в висок и зарылся носом в волосы. Его жест и тепло его тела оказались неожиданными.

– Разве любовь не слабость? – проворчала я, совсем запутавшись и в себе, и в отношении ко мне Глеба.

Он усмехнулся, не разжимая объятий, и тихо сказал:

– Ты не можешь быть слабостью. У тебя есть искровик.

Я фыркнула, но обняла его в ответ. Странно было слышать эти слова от человека, который ещё вчера без предупреждения копался в бумагах магов, выискивая информацию обо мне. Но я ничего не стала говорить – не хотелось портить момент. А ещё хотелось верить, что наши отношения не могут быть ошибкой.

Следующие два дня прошли как и предыдущий. Я перебирала старые дела, выписывала для Глеба всё, что было связано со Смольным. Иногда слушала его размышления или извлекала из кипы пересмотренных дел те, что особенно его интересовали.

Полиция тем временем искала след Бурова. Но бесконечные вопросы и проверки приносили мало пользы. Кто-то из свидетелей уверял, что видел Бурова на окраине. Другие – что встречали его в самом центре. Но все показания оказывались ложными.

– Может быть, он уехал из города до того, как мы начали искать его? – предположил кто-то из полицейских.

Тогда начали проверку архивов всего транспорта, что уходил из Копперграда в последний месяц. Алексей даже отправил запрос в соседние города. И мы могли только ждать, пока новый виток поисков принесет хоть какой-то результат.

Одновременно с этим была назначена дата суда над Натальей. Никто не собирался тянуть с этим. Улики собраны, общественность ждала результата. Всего неделя – и её судьба будет решена. Но не было никаких сомнений в исходе дела. Потому о ней почти не говорили. Только Глеб иногда возвращался к теме о вдове.