Он просто был рядом.

Всегда рядом.

А теперь его нет.

— Но он не может… — В горле пересыхает. — Мы же только… вчера мы договаривались… Он не может просто…

Умереть. Я не могу произнести это слово. Потому что, произнеся его, я сделаю это реальностью, а этого не может быть. Это какой-то наркотический кошмар, какой-то извращенный сон, в котором все идет наперекосяк.

Только вот Энди осторожно забирается на кровать рядом со мной, и ее руки реальны, и ее слезы, пропитывающие мою больничную рубашку, реальны, и дыра, открывающаяся у меня в груди, настолько реальна, что я не могу сделать вдох.

Энди обнимает меня так, словно может удержать эту потерю на расстоянии.

Но она уже здесь.

И я чувствую, как она разрывает меня на куски изнутри.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ТРАВМЫ И ПИНО ГРИДЖИО

Энди

В квартире Коула пахнет дезинфицирующим средством и свечой со слишком резким цветочным ароматом, которую Кейт зажгла, чтобы избавиться от больничной атмосферы. Она взбивает подушки с таким рвением, словно от этого зависит ее жизнь, пока Коул бормочет что-то с дивана, уже уставший от этой суеты.

— Хочешь еще один плед? — спрашивает она, уже накидывая его ему на ноги.

— Я в порядке, мам, — бормочет он, слегка пошевелившись и поморщившись от боли. — Эта чертова штука весит килограммов пятьдесят.

— Это утяжеленный плед. Он должен тебя успокаивать.

— Я и так спокоен.

— Ты раздражительный.

— Я раненый.

Кейт закатывает глаза и поворачивается к кухне.

— Я сделаю тебе чай.

Коул смотрит на меня так, будто его держат в заложниках.

— Да ты тут просто процветаешь, — говорю я, выдавливая улыбку.

— В больнице я был отличным пациентом, — настаивает он, снова меняя позу. — А теперь я просто пленник в собственном доме.

— Тебе повезло, что у тебя есть люди, которые тебя любят, — говорю я, забирая свою сумочку со столешницы.

— Погоди — ты куда? — хмурясь, спрашивает Коул, когда я опускаю ключи в карман пальто.

Я медлю.

— Домой.

Он сводит брови.

— Ты не останешься?

— Нет, — отвечаю я легко. Слишком легко. — Думаю, ты в надежных руках. У тебя есть чай, присмотр и примерно четыре десятка декоративных подушек на коленях.

Он моргает.

— Но… мы могли бы побыть вместе. Посмотреть реалити-шоу. Заказать ту ужасную тайскую еду, которую ты якобы ненавидишь, но в прошлый раз съела все подчистую.

Я улыбаюсь ему. И от этого становится больно.

— Не сегодня.

Коул отвечает не сразу. Просто смотрит на меня. И я ненавижу то, как смягчается его лицо. То, как он слегка склоняет голову, изучая меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, — лгу я.

Я целую его в щеку — быстро, слишком быстро — и выхожу прежде, чем он успевает сказать что-то еще.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком.

Я едва успеваю дойти до машины, как начинаю рыдать.

Мои руки дрожат, когда я вцепляюсь в руль; ключи все еще болтаются в замке зажигания, а дыхание перехватывает от нарастающей паники.

Потому что все изменилось.

Я чуть не потеряла его. И это сломало что-то внутри меня.

Я не знаю, как снова кого-то вот так любить.

Я не могу перестать думать о том, как Коул посмотрел на меня — с надеждой. С обидой. Словно он не понимал, почему я ухожу, когда все наконец-то хорошо.

Только вот это не так.

Я даже не осознаю, что звоню Шей, пока из динамика не раздается ее голос.

— Эй, что случилось?

У меня перехватывает дыхание.

— Можешь приехать?

Она даже не колеблется.

— Конечно. Прихвачу бутылку вина и выезжаю.

Двадцать минут спустя мы сидим на моем диване: два бокала с вином на журнальном столике, мои ноги спрятаны под пледом. Шей скинула ботинки и устроилась рядом, но ни разу не сводила с меня глаз.

— Ладно, — наконец произносит она. — Что происходит?

Я провожу рукой по волосам и смотрю в потолок.

— Кажется, я собираюсь расстаться с Коулом.

Она моргает.

— Хорошо. Мне понадобится чуть больше информации, чем это.

Я беру свой бокал и делаю укрепляющий глоток пино гриджо.

— Потому что я с этим не справляюсь. Я не смогу снова пережить потерю.

— Ты его не потеряла.

— Чуть не потеряла. И этого тревожного звоночка было достаточно.

Подруга выдыхает.

— Тебе можно бояться, Энди. Но уйти от человека, которого ты любишь, просто чтобы не испытывать страха? Это не защита. Это наказание для вас обоих.

Я даже не спорю с ней из-за использования слова на букву «л», просто вытираю глаза рукавом толстовки.

— Я не знаю, как с этим справиться, Шей.

Подруга подается вперед и ставит бокал.

— Тебе не обязательно во всем разобраться прямо сейчас. Но ты не имеешь права сбегать только потому, что стало трудно.

— Похороны Бреннана через несколько дней, — тихо говорю я. — И я все время думаю… что, если бы это был Коул? Что, если однажды это будет он?

Подруга берет меня за руку.

— Тогда люби его, пока можешь. Не нужно заранее разбивать себе сердце, чтобы избавить себя от проблем в будущем.

После этого я плачу еще сильнее — плечи трясутся, о вине забыто, слова застряли в горле.

А она просто сжимает мое колено и дает мне выплеснуть свои чувства.

Потому что именно это и делают подруги.

Они приходят на помощь.

Даже когда вы сами не знаете, что вам нужно.

Мой телефон вибрирует.

Это Коул.

Коул: Ты в порядке?

Я смотрю на экран.

И не отвечаю.

Не потому, что не хочу.

А потому, что не уверена, что смогу удержаться и не вывалить на него все то, о чем он не спрашивал.

Он поправляется. Медленно. Ему все еще больно, он все еще спит большую часть дня и морщится, когда слишком сильно смеется.

Но пока я не могу позволить себе думать о нем. Я должна подумать о себе — о том, что мое сердце способно вынести, а что нет.

Биф запрыгивает на диван рядом со мной и тычется носом мне под руку, словно знает, что что-то не так.

Я прижимаюсь щекой к его мягкой шерсти и закрываю глаза.

ПРОЩАНИЕ, КОТОРОГО Я НЕ ОЖИДАЛ

Коул

В церкви полно людей, но тесноты не чувствуется. Просто некомфортно. Воздух кажется густым, почти удушливым.

Я сижу во втором ряду с мамой, одетый в парадную форму класса А: черный китель, начищенный значок, идеально завязанный галстук. Форма жесткая, официальная, воротник слишком сильно давит на шею. Мои ребра все еще ноют, когда я делаю слишком глубокий вдох, а рука висит на перевязи, потому что плечо протестует при каждом движении. Но все это ощущается не так сильно, как пустота у меня внутри.

Родители Бреннана сидят прямо перед нами, вместе, но выглядят так, будто находятся на разных островах. Плечи его мамы беззвучно трясутся. Его отец смотрит прямо перед собой, словно надеясь, что если он не будет моргать, то все это окажется неправдой.

Люди продолжают заходить. Коллеги-пожарные в парадной синей форме. Кое-кто из парней из диспетчерской. Старые друзья из академии.

Я бросаю взгляд в конец зала.

Я делаю это постоянно.

Жду, когда увижу ее.

Энди сказала, что придет.

Каждый раз, когда открывается дверь, я вздрагиваю. Каждый раз, когда это не она, что-то сжимается у меня в груди.

Священник начинает говорить. Играет музыка. На экране проектора сменяется слайд-шоу из фотографий: Бреннан в детстве, Бреннан на станции, Бреннан ухмыляется, обнимая кого-то за плечи. Всегда улыбается. Всегда в движении.

Это кажется нереальным. Будто в любую секунду он ворвется через задние двери, опоздавший и шумный, выдав какую-нибудь дурацкую отмазку, почему он задержался на этот раз.