— Прямо сейчас? Нет. Я ставлю под сомнение все свои жизненные решения, — признаюсь я.

— Да. — Он тихо смеется. — Взаимно.

А затем… БУМ.

— Давайте поприветствуем нашего следующего холостяка, — объявляет ведущий, и его голос звучит за кулисами с улыбкой и воодушевлением. — Вы видели его в городе, возможно, он не раз и не два вас выручал. Эти бицепсы… эта улыбка… и, по слухам, он готовит потрясающие буррито на завтрак… встречайте КОУЛА ХАРТЛИ!

Коул ухмыляется.

— Это я.

Я смотрю, почти как в замедленной съемке, как он поправляет пиджак и выходит так, будто в этом нет ничего особенного. Спокойный. Уверенный. Убийственный.

Я выглядываю из-за тяжелого занавеса, сердце колотится, и боже мой.

Он просто король этой сцены.

Свет ложится на строгие линии его смокинга, гладко выбритую челюсть и эти идеально растрепанные волосы, которые он каким-то образом умудрился уложить именно так, как нужно. Он машет рукой, улыбается и говорит что-то ведущему, от чего толпа взрывается смехом.

Я застыла. Завороженная.

Это так нечестно.

— И начнем торги со ста долларов!

Взлетают руки.

— Двести!

— Триста!

У меня сжимается грудь.

Цифры быстро растут. Коул непринужденно улыбается, словно это просто очередной день в офисе. Ведущий рассказывает о нем больше информации: как он работает волонтером, как однажды спас кошку из канализации, что он одинок и готов к отношениям. Толпа в восторге.

— Четыреста пятьдесят!

— Пятьсот!

Коул играет мускулами на сцене и каким-то образом делает это забавно, а не кринжово.

Я прищуриваюсь, заметив ее. Блондинка. Высокая. Одна из медсестер в отделении неотложной помощи — я уже видела, как она с ним флиртовала. Она машет своей карточкой, словно ждала этого всю ночь.

— Шестьсот! — кричит она.

Коул смотрит на нее, а затем — будь он неладен — прямо на меня.

Удар молотка.

— Продано! Мариссе из отделении неотложной помощи!

Коул спускается со сцены, все еще улыбаясь, а медсестра выглядит так, будто только что выиграла в лотерею.

А я?

Мне должно быть все равно.

И все же… Меня переполняют ревность и смятение.

Что вообще происходит?!

Я едва успеваю осознать этот нелепый узел в груди, как кто-то дотрагивается до моей руки.

— Ваш выход, — говорит женщина с планшетом, улыбаясь так, словно это весело.

Я с трудом сглатываю, ноги кажутся бетонными.

— А я правда должна это делать?

— Ага. — Она уже подталкивает меня к занавесу. — Улыбайтесь!

Свет бьет меня, как удар в лицо.

Слишком ярко. Слишком жарко. Слишком много всего.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть толпу, но вижу только силуэты и бокалы с шампанским. Сердце колотится в горле, ладони потеют, а смертоносная ловушка из пайеток, которую Шей заставила меня надеть, кажется слишком тесной.

— А теперь — одна из лучших сотрудниц Мемориальной больницы, — гремит голос ведущего. — Она умная, сильная, она здесь не для того, чтобы выслушивать ваше дерьмо, — поприветствуйте ЭНДИ КАЛЛАХАН!

Я выхожу. Едва переставляя ноги.

Толпа хлопает, вежливо, но нерешительно. И я их не виню. Я не совсем тот материал, из которого делают звезд аукционов холостяков. Я не улыбчивая и не сияющая. Я девчонка, которая работает с мертвецами и всем своим видом говорит: «Не связывайся со мной».

— Она техник морга, любит собак и печет потрясающие пироги, просто не злите ее, — шутит ведущий.

Где-то в толпе раздается тихий смешок. Затем кашель. А потом — полная тишина.

Я уже жалею о каждом решении, которое привело меня к этому моменту.

— Что ж, давайте начнем торги со ста долларов!

Снова тишина.

Желудок сжимается.

— Сто долларов, кто-нибудь?

Поднимается рука. Я щурюсь. Это… пожилая женщина? Замечательно. Ставка из жалости.

— Сто пятьдесят?

Тишина.

Ладно, теперь это просто унизительно.

А затем…

— Двести, — раздается низкий голос.

Я резко вскидываю голову.

Коул.

Он стоит где-то в задних рядах; пиджак уже снят, рукава закатаны до локтей, словно он пришел сюда работать. Его глаза прикованы к моим, бросая мне вызов сказать хоть слово.

— Двести пятьдесят! — кричит какой-то старик, подмигивая мне.

Меня чуть не тошнит.

— Триста, — невозмутимо парирует Коул.

— Триста пятьдесят!

— Четыреста.

Ведущий просто в восторге.

— У нас тут борьба ставок, народ!

Так ли это?

Потому что один — древний извращенец, а другой — единственный мужчина, который когда-либо заставлял меня смеяться над самой собой.

— Четыреста пятьдесят! — кричит старик срывающимся голосом.

Коул даже не моргает.

— Пятьсот.

Мужчина колеблется, оглядывая меня так, словно я кусок мяса.

Я посылаю ему свой самый испепеляющий взгляд.

— Пятьсот — раз, — ухмыляется ведущий.

Старик хмурится.

— Пятьсот — два…

— Продано! Коулу Хартли!

Я стою как вкопанная, натянуто улыбаясь, словно в одном из тех снов, где вы приходите на работу голым, а все вам аплодируют.

Улыбка Коула слишком самодовольная, слишком уверенная. Он медленно и раздражающе подмигивает мне, пока ведущий хлопает его по спине, словно он только что решил проблему голода во всем мире.

— Поздравляем нашего счастливчика-холостяка! — ликует ведущий. — И его спутницу: не выгляди такой напуганной, милочка, он не кусается.

Толпа смеется. Я — нет.

Коул шепчет мне на ухо: — Может быть, позже, — и, клянусь, у меня так дергается глаз, что мне срочно нужна медицинская помощь.

Майки, конечно же, ухмыляется в глубине зала.

Я бросаю в его сторону свирепый взгляд, а затем спускаюсь со сцены, пока не совершила какое-нибудь насилие с помощью своих блестящих туфель. Коул ждет меня у ступенек, засунув руки в карманы, как будто это не он только что публично купил мой вечер.

— Тебе не обязательно было…

— Конечно, обязательно, — легко перебивает он. — Ты выглядела так, будто собираешься сбежать.

— Так и было.

Он улыбается той самой медленной, уверенной улыбкой, которая, вероятно, заставляет таять других женщин.

— Значит, я спас тебя. Снова. Не благодари.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ты просто невыносим.

— Возможно. Но теперь ты должна мне свидание.

— Я ничего тебе не должна.

— Почти уверен, что аукционы работают не так.

— Почти уверена, что это благотворительный вечер, а не сбор средств для твоего эго.

Кто-то с бокалами шампанского протискивается мимо нас, и Коул инстинктивно протягивает руку, придерживая меня за локоть, чтобы я не потеряла равновесие. Это непринужденный, даже нежный жест, но он вызывает во мне крайне неуместную волну тепла.

Коул понижает голос: — Расслабься, Каллахан. Это просто ужин. Ты выбираешь место. Я даже разрешу тебе взять сопровождающего. Например, Бифа.

Это меня заводит. Я не успеваю сдержать усмешку.

— Он откусит тебе лицо.

— Не-а, Биф меня обожает.

Ненавижу себя за то, что смеюсь. Всего один раз. Быстро и тихо.

Коул принимает этот смешок, как величайшую драгоценность. Его улыбка становится мягче.

— Видишь? Не так уж и сложно.

Я качаю головой и протискиваюсь мимо него к бару.

— Ты просто утомляешь.

Он бросает мне вслед, достаточно тихо, чтобы услышала только я: — Но оно того стоило.

И, черт возьми, он прав.

ПУТИ НАЗАД НЕТ

Коул

Я планировал сделать ставку на Энди в ту самую секунду, когда они объявят ее имя.

Мне было плевать, до какой суммы дойдут торги, так как я уже решил, что на этот вечер она будет моей.

Но я не ожидал, что это будет ощущаться именно так.

И вот теперь она стоит рядом со мной, излучая ярость в пайетках. Мое сердце все еще колотится от адреналина — наполовину от гордости, наполовину от неверия. Я думал, мне придется поднять ставку выше — намного выше.