— Я знаю. — Я поднимаю ведерко с мороженым. — Но я принесла вот это. Так что.

Коул отступает в сторону.

— Ты просто невыносима.

— И тебе это нравится.

Биф вбегает внутрь с таким видом, словно он здесь хозяин, и плюхается в гостиной Коула, будто сегодня самый обычный вечер.

Но это не так.

Коул падает на диван, упирается локтями в колени и опускает голову. Я закрываю дверь и медленно подхожу к нему, словно если я буду двигаться слишком быстро, он убежит. Даже Биф, кажется, чувствует, что что-то не так. Он ложится прямо на ногу Коула.

— Тебе не обязательно говорить, — произношу я, садясь рядом с ним. — Я просто побуду здесь.

Коул не отвечает, просто откидывается назад и проводит обеими руками по лицу. Теперь я вижу, какой груз он на себе тащит, как тот давит ему на плечи. Я придвигаюсь ближе и осторожно протягиваю руку, чтобы погладить его по плечам. Сначала он напрягается, а потом выдыхает так, словно весь день сдерживал дыхание.

— Ему было шестнадцать, — говорит Коул хриплым голосом. — Мы приехали слишком поздно.

Я продолжаю гладить, делая медленные круговые движения.

— Мне так жаль, — произношу я.

— Я все думаю… что, если бы нам позвонили раньше? Что, если…

— Коул. — Я соскальзываю с дивана и опускаюсь на колени между его ног, заставляя посмотреть на меня. — Ты сделал все, что мог.

Его челюсти сжимаются, но он не спорит. Просто прижимается лбом к моему лбу, словно держится из последних сил.

— Ненавижу эту часть работы, — шепчет он.

— Я знаю.

Я обнимаю его, обхватывая за талию и крепко прижимая к себе. Он обнимает меня в ответ так, словно боится, что я исчезну.

— Ты не можешь спасти всех, — бормочу я.

— Я хотел спасти его.

Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как бьется его сердце.

— Это не твоя вина.

Долгое время мы просто сидим вот так. Никаких слов. Никакого шума, кроме сопения Бифа неподалеку и ровного стука сердца Коула.

В конце концов он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

— Спасибо, что приехала.

Я улыбаюсь, хоть и с грустью.

— Всегда пожалуйста.

Я мягко целую его в губы, и он позволяет мне это сделать.

— Хочешь мороженого? — спрашиваю я.

— Давай. — На его губах появляется легкая, печальная улыбка.

Я поднимаюсь на ноги и иду на кухню. Это занимает пару минут, но, открыв кучу шкафчиков и ящиков, я нахожу пиалы и ложки.

Я возвращаюсь с двумя порциями мороженого, но глаза Коула закрыты. Его голова покоится на спинке дивана, и мне не хочется его будить. Я возвращаюсь на кухню, ставлю его пиалу с мороженым в морозилку, а со своей сажусь на другой конец дивана. Я тихо ем, наблюдая за ним.

Коул никогда не показывал, что работа отнимает у него так много сил — он всегда улыбался и излучал непринужденное обаяние, поэтому странно видеть его в таком состоянии.

Кажется, что он взвалил на себя непосильный груз, и это даже немного тревожно.

Что-то щемит у меня в груди. Биф смотрит на меня грустными глазами. Я не понимаю, как собаки могут быть настолько проницательными.

— Я знаю, — говорю я, поглаживая пса по голове.

Спустя мгновение я встаю и завариваю кружку чая. Не потому, что Коул просил, а потому, что мне кажется, это то, что делают в таких ситуациях. Я приношу кружку, мягко касаясь его руки.

Он шевелится, сонно моргая, и одаривает меня усталой улыбкой.

— Спасибо.

— Выпей, а потом иди в душ, — говорю я ему. — Горячая вода помогает.

Я как бы придумываю все это на ходу. Если честно, я не в своей тарелке. Я не привыкла, чтобы люди полагались на меня. Не говоря уже о том, что это Коул, который по сути — настоящий супергерой. Тяжело видеть его таким потрясенным, и я хочу сделать все возможное, чтобы помочь. Меня обычно успокаивает горячий душ, поэтому я пытаюсь уговорить Коула сделать это.

Он не спорит, просто медленно поднимается и уходит в ванную.

Я навожу порядок на кухне и стараюсь делать вид, будто это нормально. Будто люди постоянно делают подобные вещи друг для друга. Это странно — быть нужной. Я привыкла быть той, кого люди избегают, пока им не понадобится что-то клинически стерильное. Вот тут я в своей стихии.

Но это? Это совсем другое.

Спустя какое-то время Коул выходит с влажными волосами, раскрасневшимся от горячей воды лицом, одетый в футболку и спортивные штаны.

Я сижу на краю его кровати, когда он входит, и он ничего не говорит — просто забирается ко мне, натягивает одеяло и притягивает меня к себе так, словно нуждается в моем присутствии.

Коул обнимает меня одной своей большой рукой, и моя голова опускается ему на грудь.

— Останься, — шепчет он.

У меня перехватывает горло.

— Хорошо, — произношу я.

И остаюсь.

КАРАНТИН И ОХЛАЖДЕНИЕ

Коул

Я кладу штангу на стойку, тяжело дыша; мышцы рук горят самым приятным образом. Бреннан уже кружит у меня за спиной, как стервятник — с полотенцем на шее и бутылкой воды в руке.

— Это уже шестой подход, — тяжело дыша, говорю я. — Пытаешься меня убить?

— Ты сам сказал «еще один». Причем подхода четыре назад. — Он ухмыляется, явно страдая от усталости куда меньше моего.

Я откидываюсь на скамью и тянусь за телефоном — в основном, чтобы потянуть время. На экране мигают два новых сообщения: одно из общего рабочего чата, другое от Энди.

Мой палец тут же тянется к ее сообщению. Она наконец-то ответила на вопрос, который я задал несколько часов назад — чем она занимается в свой выходной.

Энди: Лежу на смертном одре. Приятно было с тобой познакомиться.

Я выпрямляюсь и вытираю лицо футболкой. Она никогда не пишет так драматично, если только не шутит — или не умирает на самом деле.

Я: Ты заболела? Хочешь, я приеду и подниму тебе настроение?

Я добавляю ухмыляющийся смайлик, потому что веду себя немного неуместно. Но еще и потому, что я бы все бросил в ту же секунду, если бы она сказала «да».

Бреннан видит выражение моего лица и стонет.

— Силы небесные. Опять флиртуешь?

— Я не флиртую, — говорю я, ухмыляясь и глядя в телефон. — Просто проверяю, как дела у подруги.

— Она тебе не «подруга». — Он изображает кавычки в воздухе. — Ты уже месяц вздыхаешь по этой девушке, но не хочешь признаваться в этом вслух. Это начинает раздражать.

Я бросаю в него полотенцем.

Энди: Нет. Береги себя. Я на карантине. Тебе эта зараза не нужна.

Как бы не так. Черта с два я позволю ей страдать в одиночестве.

Я: Слишком поздно. Скоро буду. Привезу суп и костюм химзащиты.

Она отвечает не сразу, и я предпочитаю расценивать это как молчаливое согласие. Она позаботилась обо мне после того паршивого дня на работе. Я ни за что не брошу ее страдать одну.

Бреннан не слишком доволен, но я заканчиваю тренировку и иду в душ.

Двадцать минут спустя я стучу в дверь Энди, держа в одной руке пакет с продуктами, в другой — бутылочку сиропа от простуды. По ту сторону лает Биф, и я слышу стон, который, возможно, принадлежит человеку.

— Энди? — зову я.

— Уходи, — раздается жалкий ответ.

Я все равно открываю дверь.

Она лежит на диване, закутавшись в кучу одеял, ее лицо едва видно под горой салфеток и толстовкой, которая полностью ее скрывает. Волосы в беспорядке. Нос красный. Она смотрит на меня так, будто я только что заявился с целой съемочной группой.

— Тебя здесь быть не должно, — хрипит она.

— Очень жаль. Ты использовала слова «смертный одр». Это отменяет все протоколы.