Я бросаю сумку Энди на диван.

— Голодна?

Она оглядывает кухню. Маленькую, но чистую.

— Нет, все нормально.

Мы устраиваемся на диване, Биф лежит у наших ног, а за окном продолжает бушевать гроза. На кофейном столике стоят свечи, еще несколько — у телевизора, и все вокруг залито мягким золотистым светом.

— Может, посмотрим фильм? — предлагаю я.

— Зависит от того, что ты выберешь. Если что-то дурацкое, я уйду.

— Какие фильмы тебе нравятся? Я не думаю, что ты из тех, кто любит романтические комедии.

Энди смеется.

— Я не люблю романтические комедии. И фильмы про животных тоже. Тот слезливый фильм про собаку в прошлом году меня просто добил.

— Понимаю.

Я пролистываю варианты, пока не нахожу подходящий.

— «Заклятие»?

Она резко поворачивает ко мне голову.

— Нет.

— Да.

Энди сверлит меня взглядом, но ее голос дрожит.

— Ладно. Но если я умру от страха, то буду преследовать тебя как призрак.

— Принято к сведению.

Спустя полчаса она уже забилась под плед, который мы делим на двоих, и вцепилась в подушку так, словно от этого зависит ее жизнь.

— Серьезно? — шипит Энди, когда музыка становится все более зловещей.

Я тихо смеюсь, закидывая руку на спинку дивана почти не касаясь ее плеча.

— Ты в порядке?

— Заткнись.

Гром сотрясает окна, и Энди вздрагивает.

Я приподнимаю бровь.

— Уверена?

Она бьет меня кулаком в плечо, но костяшки ее пальцев белеют на фоне подушки.

Я даю ей еще десять минут, прежде чем она оказывается практически у меня на коленях.

— Ладно, — бормочу я, притягивая ее ближе. — Иди сюда.

Энди колеблется, но потом выдыхает и прижимается ко мне. Ее голова лежит у меня на груди, я плотнее укутываю нас одеялом, и нам обоим становится немного легче дышать.

Фильм продолжается, но я его больше не смотрю.

Я слишком занят тем, что запоминаю ее тепло, то, как ее пальцы перебирают ткань моей футболки. Это чертовски отвлекает.

— Ты в порядке? — снова спрашиваю я, уже мягче.

Энди смотрит на меня снизу вверх; ее глаза широко раскрыты в свете свечей.

— Да.

— Точно?

Она кивает, едва заметно.

— Я держу тебя, — шепчу я.

И она остается на месте. Даже когда идут титры, и экран темнеет.

— Ты выжила, — говорю я.

— Едва, — выдыхает она.

Гроза стихает, но мы не двигаемся.

Мы разговариваем. Тихо и непринужденно.

Сначала ни о чем: о худших свиданиях, любимых начинках для пиццы, странных детских страхах.

Но потом разговор заходит о другом.

Энди рассказывает, как папа учил ее кататься на велосипеде, как в детстве называл ее Букашкой. О персиковом пироге ее мамы — о том, что сколько бы раз она ни пыталась его испечь, у нее ни чего не получалось.

А я просто слушаю. Впитываю каждое слово.

— Ты не так часто говоришь о родителях, — произношу я спустя какое-то время.

Ее голова лежит на моей груди.

Я перебираю ее волосы.

— Так меньше чувствуешь боль, — бормочет она.

Я киваю.

— И все же. Мне нравится слушать о них.

Энди поворачивает голову и смотрит на меня, и в ее взгляде читается что-то безошибочно мягкое.

— Почему ты такой?

— Какой?

— Хороший.

Я фыркаю.

— Ты не все про меня знаешь.

— Я знаю достаточно.

Она меняет позу, поворачиваясь ко мне, поджав под себя одну ногу.

— Меня это пугает, — говорит она голосом, едва превышающим шепот.

— Что именно?

— Ты. Это. Потребность в ком-то.

У меня перехватывает горло.

— Я никуда не исчезну.

Энди подается вперед, ее губы задевают мои.

— Не давай пустых обещаний.

— Я и не даю.

Ее рука находит мою под пледом, и она переплетает наши пальцы.

— Хорошо, — говорит она так тихо, что я едва ее слышу.

И вот тут, в мягком свете угасающей грозы, я понимаю.

Я по уши влип.

И не хочу выбираться.

СИТУАЦИЯ

Энди

Фильм закончился, и гроза утихла, но мы все еще сидим, прижавшись друг к другу, на диване.

Я свернулась калачиком, лениво закинув одну ногу на бедро Коула и положив голову ему на грудь.

Под моим ухом ровно бьется его сердце, его тепло проникает мне под кожу, и все кажется… безопасным. Слишком безопасным. Настолько безопасным, что мысли путаются, а по телу разливается беспокойство, из-за которого мне очень, очень сложно делать вид, будто я не думаю о том, как хорошо он пахнет, как близко его губы, и как сильно я хочу попробовать их на вкус.

Его пальцы медленно и рассеяно перебирают мои волосы, словно Коул сам не осознает, что делает. Как будто прикасаться ко мне для него естественно.

— Эй, — бормочет он низким ленивым голосом. — А какой у тебя настоящий цвет волос?

Я моргаю, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть на него.

— Что?

Он ухмыляется, продолжая играть с моими волосами.

— Твой настоящий цвет. До того, как стал фиолетовым.

Я закатываю глаза, но уголки моих губ дергаются.

— Темно-русый. Скучный.

— Мне нравится, как это выглядит, — произносит Коул без колебаний. — Тебе идет.

— Небрежно?

— Дико. — Его улыбка становится мягче, большой палец легко проводит по моему виску. — И необычно.

Не знаю, что на меня нашло.

Может, дело в непогоде, темноте или мерцающем свете свечей.

Может, в том, как Коул смотрит на меня, словно я не нуждаюсь в том, чтобы меня чинили или разгадывали.

Я приподнимаю подбородок и целую его.

Без предупреждения, без колебаний. Я просто поднимаю лицо и прижимаюсь губами к его губам, словно это самый очевидный следующий шаг.

И он даже не вздрагивает. Не медлит ни секунды. Наши губы медленно и неуверенно соприкасаются. Меня пронзают тепло и наслаждение.

Его рука скользит к моему затылку, притягивая меня ближе, еще ближе, и внезапно я оказываюсь не просто наполовину у него на коленях, а полностью на нем, оседлав его, его руки на моей талии, мои колени упираются ему в бедра. Поцелуй становится жарким, быстрым, как будто мы ждали этого всю ночь.

Коул издает низкий стон, и я чувствую его вибрацию. Я сжимаю его футболку в кулаках, желая большего, желая его.

И тут он двигается.

Одним плавным движением он встает и поднимает меня, словно я ничего не вешу, и я ахаю, обнимая его за плечи.

— Коул…

Но он уже идет, неся меня по полутемному коридору прямо в свою спальню.

И что бы я ни собиралась сказать, все вылетело из головы.

Исчезло.

Как и я сама.

Добравшись до комнаты, он ставит меня на ноги.

Его губы прижимаются к моим, и я не знаю, как мы здесь оказались, но мне все равно.

Я не могу думать. Не могу дышать. Все, что я чувствую, — это его руки, сжимающие меня, его губы, скользящие по моим, и то, как каждое нервное окончание жаждет большего.

Но Коул замедляется и отстраняется ровно настолько, чтобы прижаться ко мне лбом.

— Все в порядке? — Его голос звучит низко, хрипло, но ровно и успокаивающе.

Я киваю, пытаясь перевести дыхание.

— Да.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, медленно спускаясь к линии подбородка. Что-то неуловимо меняется в его глазах.

— Хорошо, — шепчет он, снова целуя меня — на этот раз глубже, но все так же сдержанно. Размеренно. Как будто он наслаждается каждой секундой.

И мне это даже нравится.

Я запускаю руки под его футболку, чувствуя жар кожи и напряжение мышц. Желание тугой спиралью скручивается внутри меня.

— На тебе слишком много одежды, — бормочу я ему в губы.

Коул ухмыляется и стягивает футболку через голову. Я бесстыдно пялюсь на него. Его грудь крепкая, рельефная и невероятно сексуальная. Мои руки жадно блуждают по его телу.

Дальше все сливается в одно размытое пятно: мой свитшот летит на пол, его джинсы наполовину расстегнуты, пока…