— Никаких свечей.

Она оглядывается, приподняв брови.

— Это… не так уж плохо.

Я смеюсь, устраиваясь рядом с ней.

— Высокая оценка.

Она откусывает кусок пиццы, задумчиво жуя.

— Почему именно это?

Я пожимаю плечами.

— Потому что мне хотелось чего-то тихого и спокойного. Только для нас.

Энди медленно кивает, отщипывая кусочек корочки.

— Я так не делаю.

— Не ходишь на пикники?

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Не хожу на свидания.

— Я заметил.

Наступает пауза. Не то чтобы неловкая, но напряженная.

— Я никогда не была в этом хороша, — говорит Энди, и ее голос звучит тише. — В том, чтобы впускать людей. Каждый раз, когда я это делала, все просто… заканчивалось плохо.

Я протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее ладони.

— Я не они.

Она смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и что-то в ней смягчается.

— О, — говорю я, внезапно вспомнив. — Я выбросил турнирную таблицу.

Она приподнимается на локте, удивленная.

— Правда?

— Ага.

— Парни тебя не убили?

Я ухмыляюсь.

— Почти. Но мне плевать.

Энди молчит, переваривая эту информацию, а затем придвигается ближе.

— Это хорошо, — произносит она.

Мы лежим так с минуту, наслаждаясь тишиной. Хорошей тишиной. Такой, когда кажется, что все наконец встает на свои места.

Я бросаю на нее взгляд, наблюдая, как она прожевывает и кладет свой кусок пиццы на салфетку.

— Что ты делала вчера?

Энди медлит, затем пожимает плечами.

— Ездила навестить родителей.

Я поворачиваюсь к ней, опираясь на локоть.

— На их могилу?

Она кивает, не отрывая взгляда от звезд.

— Да.

Пауза.

— Расскажешь мне о них? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня с удивлением, словно не ожидала, что мне это будет небезразлично. Но мне небезразлично. Правда.

Она делает вдох.

— Моя мама была шумной. В хорошем смысле — слишком громко смеялась, фальшиво пела в машине, всегда первой отпускала шутки. Для нее не существовало незнакомцев. Она могла зайти в комнату и завладеть вниманием всех присутствующих, даже не стараясь этого сделать.

Я улыбаюсь, представляя это.

— Ты унаследовала ее пылкость.

— Возможно. — Энди тоже улыбается, но как-то мягче. — Мой папа был тихим. Надежным. Тем самым парнем, которому ты звонишь, когда спустило колесо или сломалась посудомоечная машина. Он всегда знал, как все починить. Он терпеть не мог быть в центре внимания, но обожал смотреть, как сияют люди, которые ему дороги.

— А преданность ты унаследовала от него.

Она снова смотрит на меня, и в ее глазах блестят слезы.

— Наверное.

Я беру ее за руку, переплетая наши пальцы.

— Что еще?

Энди задумывается на секунду.

— Им было хорошо вместе. Они уравновешивали друг друга. Словно она заставляла его оживать, а он приземлял ее, когда это было нужно. Для всех остальных они были странной парой, но не для меня.

Я сжимаю ее руку.

— Звучит так, будто им повезло.

— Они были для меня всем, — тихо произносит она. — И потерять их? Это… сломало меня.

Ее слова повисают в воздухе, тяжелее тишины. Я чувствую, как она отстраняется — совсем немного, — словно боится, что сказала слишком много.

Я придвигаюсь ближе, мягко убирая прядь волос с ее лица.

— Жаль, что я не смог с ними познакомиться.

Энди с трудом сглатывает, но на ее губах появляется легкая улыбка.

— Ты бы им понравился.

— Да?

Она кивает.

— Мама была бы в восторге от того, что у тебя не закрывается рот. А папа бы уважал тебя за то, что тебе не все равно, и ты задаешь вопросы.

Это бьет меня прямо в сердце.

— Я рад, что ты мне рассказала, — говорю я. — Правда.

Энди сжимает мою руку в ответ, опуская взгляд на наши переплетенные пальцы.

— Спасибо, что выслушал.

— В любое время.

И я говорю это искренне. Даже если это тяжело. Даже если больно.

Мы остаемся лежать так, бок о бок, держась за руки, и смотрим, как на небе зажигаются звезды. И я должен сказать — это просто чертовски идеально.

На следующий день мама уже сидит в кабинке, когда я захожу в закусочную. В той самой, которую она всегда выбирает: у окна, с видом на парковку и какие-то полумертвые кусты.

Она потягивает чай со льдом, листая меню, когда я сажусь на сиденье напротив нее.

— Привет, милый. — Она улыбается.

— Привет, мам. — Я ухмыляюсь, тоже беря меню, хотя оно мне и не нужно. — Будешь как обычно?

— Подумываю об этом. — Она бросает на меня взгляд, один из тех самых, многозначительных. — Спасибо, что пришел.

— Конечно, — отвечаю я, приподняв бровь. — Что случилось?

Она отмахивается.

— Давай сначала закажем.

Ну ладно.

Подходит официантка — Бетти, которая работает здесь с тех пор, как я был ребенком, — и я на автомате выдаю свой обычный заказ. Мама заказывает сэндвич с индейкой и дополнительными маринованными огурцами, и мы снова остаемся одни.

— Ну так, — начинаю я, откидываясь на спинку сиденья. — Что на самом деле происходит?

Она теребит соломинку. Классический прием для оттягивания времени.

— Я тут кое с кем встречаюсь, — выдает она, словно срывает пластырь.

Я моргаю.

— Да, я так и понял.

Она склоняет голову.

— И?

— Что «и»? — Я пожимаю плечами. — Если ты счастлива, то и я счастлив.

— Тебе не кажется это странным? — искренне удивляется она.

Я смеюсь.

— Немного. Но послушай, мам. Мне не двенадцать. Ты заслуживаешь нормальной жизни.

Она улыбается, мягко и трогательно, но я вижу, что она все еще к чему-то готовится.

— Какой он? — спрашиваю я.

— Его зовут Джек. Он добрый, умный, терпеливый. — Она медлит. — Я не была уверена, что готова к этому, но… с ним легко общаться.

— Это хорошо. — Я киваю, и говорю это абсолютно искренне. — Ты чувствуешь себя с ним в безопасности?

Она кивает.

— Да.

Я делаю глоток воды, обдумывая ее слова. Затем ухмыляюсь.

— Ладно, базовые правила.

Она стонет.

— Коул…

— Людные места, по крайней мере еще какое-то время, — говорю я, загибая пальцы. — Не впускай его в дом, пока не будешь уверена. Держи телефон при себе.

— Я не подросток. И он уже был у нас дома.

— Ну, тогда это подводит меня к следующему… — Я указываю на нее пальцем, ухмыляясь. — Безопасный секс, мам. Не заставляй меня объяснять тебе, что такое презервативы.

Она едва не давится чаем, ее глаза округляются.

— О боже мой, Коул.

— Что? — смеюсь я. — Думаешь, я не знаю, как это бывает?

Она уже красная как рак, обмахивается салфеткой.

— В этом вопросе мне твои советы точно не нужны.

— Я просто забочусь о тебе. — Я подмигиваю. — Ты бы поступила так же.

Она сверлит меня взглядом, но тоже улыбается.

— Ты невыносим.

— Я лучший сын, который у тебя есть.

— Ты единственный сын, который у меня есть, — парирует она.

Бетти приносит наш заказ, и мы принимаемся на еду; напряжение спадает.

Спустя какое-то время мама откладывает сэндвич, глядя на меня потеплевшим взглядом.

— Ты правда так думаешь? Тебя это не смущает?

Я киваю.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, мам. И если он заставляет тебя вот так улыбаться? Я только за.

Она тянется через стол и сжимает мою руку.

— Спасибо.

— Только… избавь меня от подробностей, ладно?

Она смеется.

— Договорились.

СВЕТ ВЫКЛЮЧЕН, СТЕНЫ РАЗРУШЕНЫ

Коул

К тому времени, как я подъезжаю к парковке у станции, солнце уже припекает вовсю.

На травянистом поле за зданием стоят шезлонги и палатки. Над грилем, за которым Трей колдует так, будто от этого зависит его жизнь, поднимается дым, а теплый воздух наполняют звуки кантри и смех.