— Где… — Мой голос звучит как скрежет гравия. — Что случилось?

— Ты попал под ударную волну после взрыва, — спокойно отвечает она. — Автоцистерна на шоссе. Твоя команда быстро доставила тебя сюда. Ты перенес операцию.

Операцию? Из-за чего?

Я снова моргаю. Пытаюсь сесть. И тут же об этом жалею.

— Эй, нет — не двигайся, — говорит она, прижимая руку к моему плечу. — У тебя сломаны ребра, и нам пришлось оперировать брюшную полость. Разрыв селезенки, прокол печени. Но сейчас ты стабилен. Мы остановили внутреннее кровотечение.

Это… много.

Я откидываюсь обратно на подушку; сердце бьется слишком быстро для тела, которое кажется таким заторможенным.

— Бреннан в порядке? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать.

Медсестра замолкает. Всего на секунду.

— Я не уверена, — тихо отвечает она. — Кто-нибудь другой скоро поговорит с тобой об этом, хорошо?

Я киваю, но что-то сжимается в груди.

Я пытаюсь вспомнить, что я видел в последний раз?

Он направлялся к хэтчбеку. Я только что велел ему проверить его. Он отмахнулся, сказал: «Я сам», а затем…

Взрыв.

Эта вспышка света. Жар. Оглушительный звук.

Я не помню, чтобы видел его после этого. Я вообще ничего не помню после этого.

— Твоя мама в зале ожидания, — добавляет медсестра спустя мгновение. — Она провела здесь весь день.

Ну разумеется.

— Хочешь, я позову ее?

Я киваю — едва заметно.

— Да. Пожалуйста.

В горле жжет. Не от дыхательной трубки. Не от лекарств.

А от того, что я знаю, какое лицо у нее будет, когда она войдет в эту дверь.

Я чуть не заставил ее пережить мою смерть.

Дверь медленно открывается.

И вот она здесь.

Моя мама.

Ее глаза красные и уставшие, и выглядит она так, словно прошла через ад.

— Привет, мам, — говорю я хриплым голосом, пытаясь приподнять уголки губ в улыбке. — Похоже, я и правда умею эффектно появляться, а?

Она издает звук — что-то среднее между рыданием и смехом — и бросается к моей кровати.

— О, малыш, — шепчет она, ее руки беспомощно порхают надо мной, прежде чем наконец осторожно лечь на мое плечо. — Только посмотри на себя. Посмотри на все это. Я… я думала…

— Я в порядке, — лгу я, даже несмотря на то, что внутри все пульсирует от боли.

— Ты не в порядке, Коул, — произносит мама, и ее голос срывается, когда она достает из кармана бумажный платок и вытирает глаза. — Но ты жив. И мне этого достаточно. Мне будет этого достаточно в любой день.

Она снова начинает плакать, не успев договорить. Я медленно протягиваю руку — все тело болит — и сжимаю ее ладонь.

— Прости, что напугал тебя, — говорю я уже тише.

Дверь снова открывается.

Входит врач с планшетом в руке и вежливо кивает моей маме.

— Рад видеть вас в сознании, Коул.

Он придвигает стул к изножью кровати и усаживается с напускным спокойствием.

— Я доктор Сен. Я просто хотел обрисовать вам более четкую картину теперь, когда вы пришли в себя и ваше состояние стабильно.

— Хорошо, — настороженно произношу я.

— Сначала хорошие новости, — говорит он. — У вас нет травм головы. Нет повреждений позвоночника. Ваши легкие чистые, никаких признаков ожога дыхательных путей. Никаких ожогов кожи. Это огромный плюс.

Я медленно киваю.

— Хорошо.

— Но, — продолжает он, — вы получили серьезную тупую травму туловища. У вас был разрыв селезенки и прокол печени. Мы остановили кровотечение, но нам пришлось удалить часть селезенки. В ближайшие несколько недель вам придется быть очень осторожным.

— Насколько осторожным? — спрашиваю я.

— Никаких поднятий тяжестей. Никаких физических нагрузок. Никакой работы как минимум в течение шести-восьми недель. Больше, если возникнут осложнения. У вас также сломаны три ребра, и потребуется время, чтобы они срослись сами по себе. У вас все будет болеть. Вы будете быстро уставать. Это будет раздражать, но вы должны отнестись к этому серьезно.

Я чувствую, как мама вздрагивает рядом со мной.

Тяжесть этих слов оседает медленно, как туман, заполняющий комнату. Никакой работы. Никакой пожарной части. Ничего.

Только боль и ожидание.

— А Бреннан? — снова спрашиваю я.

Доктор Сен делает ту же паузу.

— Кто-нибудь скоро зайдет, чтобы поговорить с вами об этом.

Я коротко киваю. Челюсти сжаты. Может быть, он тоже еще на операции. Черт, как же я все это ненавижу.

Он бросает взгляд на мою маму.

— Ему повезло, мэм. Ему очень повезло.

Она с трудом сглатывает, дрожащими пальцами убирает волосы с моего лба.

— Я знаю, — шепчет она. — Я лучше буду кричать на него, чем…

Мама осекается, не в силах закончить. И не нужно.

Потому что мы оба знаем, насколько близко я был к смерти.

Как только врач уходит, в комнате становится слишком тихо.

Слишком спокойно.

Я слегка шевелюсь — так, что ребра начинают ныть, — и оглядываюсь по сторонам, внезапно вспомнив кое-что важное.

— Где мой телефон? — морщась, спрашиваю я. — Мне нужно позвонить Энди.

Моя мама, все еще стоящая возле кровати, ласково смотрит на меня.

— Она здесь, — говорит она. — Она была здесь весь день. С самого утра. Ей позвонил Джек.

Это бьет по мне сильнее, чем я ожидал.

Энди здесь.

— Я схожу за ней, — произносит мама. — Она здесь, в коридоре.

Я киваю, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку, после чего тихо выскальзывает из палаты.

Я пытаюсь сесть попрямее, проклиная себя за то, что каждое движение отзывается болью. В груди ноет, бок горит, а сердце бьется как-то странно — тяжело и неровно.

А потом появляется она.

Энди. Со своими лавандовыми волосами и голубыми глазами. Она выглядит так, словно держится из последних сил — и в ту секунду, когда она видит меня, ее губы начинают дрожать.

Она ничего не говорит.

Просто пересекает комнату в три быстрых шага и падает в мои объятия.

Я кряхчу от удара, подавляя стон, но не отпускаю ее. Я не могу. Энди цепляется за меня так, словно думала, что я могу исчезнуть, и пусть мое тело сломано, но сердце помнит, как именно нужно ее обнимать.

Мы остаемся в таком положении очень долго.

Никаких слов. Только дыхание.

Когда она наконец отстраняется, ее ладонь ложится мне на щеку, словно она пытается убедить себя, что я настоящий.

— Ты напугал меня до чертиков, — говорит Энди дрожащим голосом.

— Да, — хриплю я. — Я и сам испугался.

Она наклоняется и целует меня — осторожно, нежно, — но я все равно морщусь, когда ее рука задевает мои ребра.

— О… черт, прости… — Она мгновенно отстраняется; ее глаза расширены от чувства вины.

— Все нормально, — говорю я, затаив дыхание. — Оно того стоило.

Но я не могу не заметить выражения ее глаз. Тот самый ужас, все еще скрывающийся за облегчением. Как будто, если Энди сделает слишком глубокий вдох, я исчезну.

— Коул, — всхлипывает она. По ее лицу все еще текут слезы.

— Эй, — тихо говорю я, пытаясь улыбнуться, но, наверное, у меня получается скорее гримаса. — Я в порядке. Видишь? Целый и невредимый. Ну, по большей части.

Ее губ касается грустная, сломленная улыбка. Она прижимается ими к моему лбу.

— Энди…

Она поднимает взгляд.

— Где Бреннан? — тихо спрашиваю я. — Расскажи мне. Пожалуйста.

Ее лицо искажается еще до того, как она успевает заговорить. Вздох. Пауза.

— Коул. — Ее голос срывается. — Мне так жаль.

Эти слова бьют, как молот по грудной клетке.

— Нет, — говорю я, качая головой. — Нет — он был прямо за мной. Он был… он сказал, что сам проверит машину.

Она кивает, и теперь слезы льются сплошным потоком.

— Я знаю. Я знаю.

— Он все еще на операции? Все плохо?

Энди прижимает руку к губам и качает головой.

— Его травмы были слишком серьезными. Его… больше нет, Коул.

Мой желудок переворачивается. Легкие сжимаются. В голове проносятся воспоминания: дурацкие выходки в пожарной части; Бреннан, фальшиво напевающий в машине; ворующий мою картошку фри, пока я не вижу; хвастающийся покерными вечерами и девушками, которым он никогда не перезванивает.