– Я англичанин.
Незнакомец смерил его полным сомнения взглядом, приподнял шляпу и удалился. То ли понял, что ошибся, то ли обиделся. По пути в гостиницу Деронда попытался справиться с беспокойством, убеждая себя, что не мог поступить иначе. Разве он имел право признаться совершенно незнакомому человеку, что не знает имени матери? Тем более вопрос старика был ничем не оправдываемой грубостью, продиктованной скорее всего сходством Деронды с другим молодым человеком. Даниэль успокоил себя, назвав этот случай банальным, однако именно из-за этой встречи не рассказал Мэллинджерам о посещении синагоги. Деронда вообще скрывал от сэра Хьюго все, что баронет мог бы назвать энтузиазмом в духе Дон Кихота. На свете нашлось бы мало людей более добрых, чем сэр Хьюго: в своем великодушии, особенно по отношению к женщинам, он часто совершал поступки, которые другие назвали бы романтическими; однако сам никогда не считал их таковыми, да и вообще не принимал всерьез попыток объяснить чьи-либо действия возвышенными мотивами. В этом заключалось принципиальное различие между ним и Дерондой.
Вскоре Деронда вернулся в Англию и предупредил миссис Мейрик о своем визите. Майру он застал в обществе хозяйки дома и Мэб. Изящно уложенные волосы, чистенькое платье и счастливое выражение лица, в котором художнику ничего не пришлось бы менять, если бы он пожелал изобразить героиню ангелом, возвещающим: «Мира земле и доброй воли людям», – все в ней составляло милый взгляду Деронды контраст с отчаянием во время их первой встречи. Майра тоже подумала об этом и сразу после приветствия сказала:
– Смотрите, как разительно я отличаюсь от того несчастного существа у реки! А все потому, что вы нашли меня и устроили наилучшим образом.
– Найти вас было огромным счастьем, – ответил Деронда. – Любой другой мужчина с радостью сделал бы то же, что сделал я.
– Нет, так не следует об этом говорить. – Майра серьезно и решительно покачала головой. – Я думаю о том, что произошло на самом деле. Только вы, и никто другой, нашли меня и проявили необыкновенную доброту.
– Я согласна с Майрой, – поддержала ее миссис Мейрик. – Нельзя поклоняться всякому встречному.
– Тем более что любой другой не привез бы меня к вам, – добавила Майра, улыбнувшись доброй хозяйке. – Мне приятнее быть с вами, чем с кем-то другим. Конечно, кроме мамы. Интересно, есть ли на свете бедный птенец – потерявшийся и не способный летать, – которого подобрали и посадили в теплое гнездо к любящей матери и добрым сестрам? А те приняли найденыша так естественно, словно он всегда с ними жил. Раньше мир никогда не казался мне таким счастливым и добрым, как сейчас. – Она на миг задумалась и добавила: – Иногда даже становится немножко страшно.
– Чего же вы боитесь? – с тревогой спросил Деронда.
– Боюсь, что на улице сверну за угол и увижу отца. Ужасно, что встреча с ним так меня пугает. И в этом заключается моя единственная печаль. – Она грустно вздохнула.
– Подобная встреча маловероятна, – заверил Деронда, в глубине души желая, чтобы так оно и было в действительности, и поспешил воспользоваться случаем: – Вы бы очень опечалились, узнав, что не сможете найти свою матушку?
Майра задумалась, устремив взгляд на противоположную стену, где висели гравюры, потом посмотрела на Деронду и твердо произнесла:
– Хочу, чтобы мама знала, что я всегда ее любила и люблю. Если она жива, я хочу ее утешить. Может быть, она умерла. Если это так, то я хочу узнать, где она похоронена и где живет мой брат, чтобы вместе с ним ее вспомнить. Я постараюсь не горевать, ведь долгие годы считала ее мертвой. Как и раньше, я буду хранить ее образ в своем сердце. Разлучить нас нельзя. Думаю, я ни в чем перед ней не виновата и всегда старалась не делать того, что могло бы ее огорчить. Единственное, о чем она могла бы сожалеть, – что я не стала хорошей иудейкой.
– Почему вы не считаете себя хорошей иудейкой? – удивился Деронда.
– Потому что невежественна. Мы никогда не соблюдали законов, а жили среди христиан по их правилам. Отец часто насмехался над строгостью иудеев в отношении пищи и других традиций. Думаю, мама была правоверной, но не могла бы запретить мне любить тех христиан, кто относится ко мне лучше моих соплеменников. Да я бы и не послушалась ее. Мне намного легче любить, чем ненавидеть. Когда-то я прочитала пьесу на немецком языке, в которой героиня говорит нечто подобное.
– «Антигона», – догадался Деронда.
– Ах, так вы знаете! Только не думаю, чтобы мама запретила мне любить своих лучших друзей. Она была бы им благодарна. О, если бы мы с ней встретились и узнали друг друга такими, как стали сейчас, благословение наполнило бы меня, а душа испытала бы единственное желание: любить маму!
– Да благословит тебя Господь, дитя мое! – отозвалась миссис Мейрик, тронутая до глубины своего материнского сердца. Чтобы сменить тему, она обратилась к Деронде: – Удивительно, что Майра так хорошо помнит матушку, словно и сейчас ее видит, но совсем не может вспомнить брата – кроме того, что он нес ее на руках, когда она устала, и стоял рядом, когда она сидела у мамы на коленях. Наверное, он редко оставался дома, так как был уже взрослым. Жаль, что брат для нее чужой человек.
– Он хороший. Я уверена, что Эзра хороший, – горячо заверила Майра. – Он любил маму и, думаю, заботился о ней. Я помню о нем и кое-что еще: например, однажды мама позвала: «Эзра!» – и он откликнулся: «Да, мама!» – Эти слова Майра произносила с разной интонацией, и в голосе ее слышалась любовь. – Да, я чувствую, что он хороший, и это меня успокаивает.
Миссис Мейрик и Деронда обменялись быстрыми взглядами: брат вызывал у хозяйки дома такие же сомнения, как и у Даниэля. Между тем Майра продолжала:
– Разве не чудесно, что голоса я помню лучше всего? Наверное потому, что они проникают в душу глубже, чем другие впечатления. Я часто думаю, что небеса населены голосами.
– Да, такими, как твой, – подтвердила Мэб, до этого хранившая скромное молчание, а сейчас заговорившая смущенно, как всегда в присутствии Деронды. – Мама, попроси Майру спеть. Мистер Деронда еще ни разу ее не слышал.
– Вы сейчас, вероятно, не расположены к пению? – осведомился Деронда с еще более почтительной мягкостью, чем прежде.
– О, почему же? Спою с удовольствием, – отозвалась Майра. – Теперь, когда я отдохнула, голос начал постепенно возвращаться.
Возможно, простота ее обращения происходила не только от ее цельной натуры. Обстоятельства жизни заставляли девушку смотреть на все, что делала, как на необходимую работу. А работать она начала прежде, чем успела себя осознать.
Майра тут же встала и подошла к фортепиано. На уверенное прикосновение маленьких пальцев старый инструмент отозвался лучшими звуками, на какие был способен. Деронда выбрал место, откуда мог беспрепятственно наблюдать за ней во время пения.
Представьте Майру, чья внешняя красота, казалось, была присуща ей по праву: темные волосы, аккуратно зачесанные назад, спускалась по спине волнистыми прядями; безупречный профиль напоминал камею, вырезанную из раковины, однако по счастливому стечению обстоятельств украшенную темными драгоценными камнями глаз и шелковыми лентами бровей; тонкие ноздри дрожали при малейшем движении, а маленькие, безупречной формы уши и четко очерченный подбородок придавали ее облику изящество, не имевшее ничего общего с изнеженной слабостью.
Майра пела арию Бетховена «Per pieta, non dirmi addio»[38] с приглушенной, но пронзительной силой, которая составляет сущность совершенного исполнения, заставляя забыть обо всем на свете и погрузиться в музыку. Голос ее звучал естественно, как птичий щебет, и обращался к сердцам дорогих и любимых людей. Поначалу Деронда смотрел на девушку, но вскоре прикрыл глаза ладонью, чтобы всецело отдаться чарующим звукам. Однако, решив, что выглядит невежественно, к концу выступления снова открыл глаза и встретил молящий взгляд Майры.
