– Ни одно произведение не доставляло мне такого наслаждения, как это, – признался он благодарно.

– Вам понравилось мое пение? Я очень рада! – ответила Майра с восторженной улыбкой. – Я пережила глубокое разочарование, потому что мой голос не оправдал тех надежд, которые на него возлагали. Но теперь, кажется, с его помощью я смогу зарабатывать на хлеб. Меня очень хорошо учили, и вот теперь появились две ученицы, которых нашла мисс Мейрик. За каждый урок они платят по золотому.

– Кажется, у меня есть знакомые дамы, которые после Рождества найдут вам много новых учениц, – ответил Деронда. – Вы согласны петь перед всеми, кто пожелает вас услышать?

– Да-да, конечно. Я очень хочу зарабатывать. Миссис Мейрик считает, что я могу также обучать чтению и устной речи. Но если никто не захочет у меня учиться, сделать это будет трудно. – В улыбке Майры мелькнула искра веселья, которой Деронда еще не видел. – Скорее всего я найду ее в бедности – я говорю о маме. Надо собрать для нее денег. Да и сама я не могу постоянно пользоваться милостыней, хотя, – здесь она бросила взгляд на всех троих, – должна признаться, что это самая приятная милостыня на свете.

– Думаю, вы скоро разбогатеете, – с улыбкой заверил ее Деронда. – Знатные леди непременно захотят, чтобы вы учили их дочерей. Но это мы узнаем позже, а сейчас спойте нам еще.

Майра охотно согласилась и исполнила несколько произведений Гордиджиани и Шуберта, а когда встала из-за фортепиано, Мэб попросила:

– О, Майра, спой, пожалуйста, твой милый гимн.

– Но он же скорее похож на детский лепет, чем на песню, – смутилась та.

– Что за гимн? – удивился Деронда.

– Еврейский религиозный псалом, который Майра помнит с младенчества: его пела ее мама, – пояснила миссис Мейрик.

– Я бы очень хотел его услышать, – признался Деронда. – Конечно, если вы сочтете меня достойным священной мелодии.

– Если хотите, я спою, – согласилась Майра. – Только по-своему, ведь слов я не знаю. Вы знаете иврит? Если да, то мое пение покажется вам бессмысленной чепухой.

Деронда покачал головой.

– Для меня все сойдет за еврейский язык.

Майра села, грациозно скрестив изящные руки, закинула голову так, словно над ней склонилось любимое лицо, и запела. Сейчас ее голос зазвучал еще мягче, нежнее, чем прежде.

– Кажется, если бы я даже знала слова, то все равно продолжала петь по-своему, – призналась Майра, исполнив короткий гимн несколько раз.

– Почему бы и нет? – согласился Деронда. – Эти звуки полны высшего смысла.

– Конечно, – поддержала миссис Мейрик. – Мать до последнего вздоха слышит в речи своего ребенка, даже взрослого, трогательный для нее лепет. Если бы мне удалось дожить до тех лет, когда мой Ганс состарится, я бы все равно видела в нем маленького мальчика. Я часто повторяю, что материнская любовь подобна дереву, сохранившему все свои сучья и ветви.

– А разве не такова дружба? – с улыбкой возразил Деронда. – Не позволим матерям слишком многое на себя брать.

Хозяйка покачала головой.

– Проще найти старую мать, чем старого друга. Дружба начинается или с симпатии, или с благодарности. То и другое имеет неглубокие корни. А материнскую любовь вырвать нельзя.

– Вряд ли ваш гимн подействовал бы на меня сильнее, если бы я понимал слова, – заметил Деронда, глядя на Майру. – Во Франкфурте я посетил синагогу, и должен признаться, что служба так же глубоко проникла в душу, как если бы я понимал слова литургии.

– О, вам понравилось? – горячо заинтересовалась Майра. – А мне казалось, что никто, кроме нашего народа, не способен ощутить красоту литургии; что она спрятана от мира, как река на дне глубокого ущелья. То есть… – Она умолкла, чувствуя, что не может закончить сравнение.

– Понимаю, – отозвался Деронда. – Но ведь на самом деле отличий почти нет. Наша религия многое почерпнула из иудейской, а религиозное чувство иудеев имеет много общего с чувствами других людей. Точно так же еврейская поэзия, по-своему уникальная, чем-то напоминает поэзию других народов. И все же принято считать, что иудей острее чувствует влияние обрядов своей религии, чем люди других вероисповеданий. Хотя, – Деронда задумался, – это не всегда так.

– Да, не всегда, – грустно согласилась Майра. – Я это видела. Видела, как некоторые из них насмехаются над своей религией и передразнивают ее. Разве это не то же самое, что смеяться над родителями или радоваться их позору?

– Некоторые умы постоянно противятся мыслям и учреждениям, которые их воспитали, и поклоняются чужим идеалам. Они просто презирают то, что находится рядом, – с сожалением пояснил Деронда.

– Но вы не такой, – заключила Майра, пристально глядя на него.

– Думаю, не такой, – согласился он. – Но ведь я не был воспитан в иудейской вере.

– Ах, я постоянно об этом забываю, – разочарованно спохватилась Майра и слегка покраснела.

Деронда тоже смутился. Повисла неловкая пауза, которую он прервал игривыми словами:

– Как бы там ни было, нам придется терпеть друг друга, поскольку, если мы все пойдем против наших учений, в конце концов, запутаемся в различиях.

– Наверняка, – поддержала его миссис Мейрик. – И все же можно почитать родителей, не следуя в точности их убеждениям и не повторяя крой их одежды. Мой отец был шотландским кальвинистом, а мать – французской кальвинисткой. Я же ни то ни другое, и все-таки свято чту память своих родителей.

– Но я не смогу перестать быть еврейкой, – настойчиво заявила Майра, – даже если сменю веру.

– Конечно, дорогая. Но если бы евреи и еврейки переменили свою религию, перестали подчеркивать различия между собой и христианами, то на земле не осталось бы ни одного еврея! – жизнерадостно заключила миссис Мейрик.

– О, пожалуйста, не говорите так! – воскликнула Майра со слезами на глазах. – Это первые недобрые слова, которые я от вас услышала. Никогда не соглашусь ступить на этот путь. Никогда не откажусь от маминого народа. Мне пришлось убежать от отца, но если бы он пришел – старым, слабым, бедным и беспомощным, – разве смогла бы я сказать: «Это не мой отец»? Если бы он терпел позор, мне пришлось бы разделить позор с ним. Он, а не кто-то другой, послан мне в отцы. Так же и с моим народом. Я навсегда останусь еврейкой. Я буду любить христиан, если они окажутся такими же добрыми, как вы, но никогда не отвернусь от своего народа и всегда буду поклоняться Богу так, как поклоняется он.

Говоря это, Майра, сжав маленькие кулачки, вызывающе смотрела на миссис Мейрик. В эту минуту она показалась Деронде воплощением того национального духа, который заставлял людей после долгого и открытого следования догматам католицизма отказаться от богатства и высокого положения в обществе, чтобы начать новую жизнь в отступничестве, присоединившись к своему народу и провозгласив: «Я – еврей».

– Майра, Майра, дорогое дитя, ты неправильно меня поняла! – в тревоге воскликнула миссис Мейрик. – Избави меня Бог от того, чтобы советовать тебе идти против собственной совести. Я просто упомянула о том, что могло бы случиться при известных условиях. Но лучше не умничать. Прости, умоляю! Мы никогда не станем отрывать тебя от тех, кто, по твоему мнению, обладает на тебя большими правами.

– Я готова сделать для вас все, что угодно, поскольку обязана вам жизнью, – заверила Майра, все еще не успокоившись.

– Тише, тише, – остановила ее миссис Мейрик. – Я уже достаточно наказана за пустую болтовню.

– Но ведь все в мире когда-нибудь заканчивается, и мы обязаны об этом думать, – вступила в разговор Мэб, не в силах больше молчать.

Деронда с улыбкой посмотрел на наивную белокурую девушку и саркастически заметил:

– Идея всеобщего конца недалеко нас уведет. А чувства Майры относятся к тому, что происходит сейчас.

Сконфуженная Мэб пожалела, что открыла рот: судя по всему, мистер Деронда решил, будто она придирается к Майре, – однако, начав говорить, остановиться трудно, и она решила оправдаться: