– Тогда жизнь в ваших глазах получит бо́льшую цену, – пояснил Деронда строгим тоном, в котором видел лучшее средство для собственной защиты. – Настоящее знание принесет интерес к миру, выходящий за рамки личных желаний. Проклятие вашей жизни – простите, многих жизней – заключается в том, что все ваши чувства и мысли сосредоточены на узком круге личных интересов. Существует ли хотя бы одно умственное занятие, которое вызывало бы у вас страстный восторг?

Ожидая ответа, Деронда сделал паузу, однако Гвендолин молчала, словно пораженная электрическим разрядом, и он продолжил более настойчиво:

– То, что вы сказали о музыке, служит для меня маленьким примером. Вы не хотите ею заниматься ради собственного удовольствия. Разве земля или небо способны сохранить духовное богатство музыки для душ, доведенных до нищеты бездействием? Каждое новое явление мы клеймим своим безжизненным, бесчувственным отношением. Единственное убежище от бед – высшая духовная жизнь, способная пробудить тягу к чему-то большему, чем наши аппетиты и суетные желания. Избранные способны обрести веру по врожденному влечению сердца. Однако для нас, вынужденных борьбой развивать собственную мудрость, высшая жизнь достигается только путем знаний.

Тон негодующего увещевания, как это часто случается, исходил не из сурового отношения к собеседнице, а скорее из привычки внутреннего спора с самим собой, однако действовал на Гвендолин благотворнее любого утешения. Ничто не имеет такого растлевающего влияния на человека, как жалобы на судьбу.

– Я попробую. Подумаю, – пролепетала потрясенная Гвендолин. – Вы считаете, что привязанность – лучшее из всех возможных чувств, а рядом со мной нет близких людей. Если бы могла, я бы взяла к себе маму, но это невозможно. За короткое время жизнь моя резко переменилась. Теперь я мечтаю о том, чего раньше не любила, и, кажется, едва ли не с нежностью думаю о старых вещах. – Губы ее задрожали.

– Примите нынешние страдания как болезненный путь к свету, – посоветовал Деронда более мягко. – Теперь вы знаете многое из того, что выходит за рамки вашего личного; понимаете, как ваша жизнь отражается на жизни других людей, а их – на вашу. Вряд ли вам удалось бы избежать этого болезненного процесса в той или иной форме.

– Но эта форма слишком жестока. – Снова взволновавшись, Гвендолин даже топнула ногой по ковру. – Я всего боюсь. Боюсь даже самой себя. Когда кровь кипит, я способна на самый дерзкий поступок, на самый отчаянный шаг, но это меня и страшит.

Она говорила, устремив взор в окно, прочь от Деронды, который быстро понял глубинный смысл ее слов и посоветовал:

– Обратите страх в защиту. Пусть ужас сконцентрируется на мысли увеличить раскаяние, которое столь горько для вас. Постоянно думая об одном и том же, мы можем изменить направление страха. Примите страх как защиту! – Каждую фразу Деронда произносил с особой настойчивостью: ему казалось, что в эту минуту он пытается спасти Гвендолин от какой-то неопределенной опасности.

– Да, я понимаю, о чем вы говорите, – ответила она, не глядя на него. – Но если чувства берут во мне верх – причем такие чувства, как ненависть и гнев, – как я могу быть хорошей? И если вдруг наступит момент, когда я задохнусь и не смогу больше терпеть…

Она умолкла и в смятении посмотрела на Деронду, лицо которого выражало болезненное сострадание, словно он в ужасе наблюдал, как тонет эта красивая молодая леди, а его руки и ноги связаны.

– Я огорчаю вас, – иным, умоляющим тоном проговорила Гвендолин. – Я неблагодарна. Вы можете мне помочь. Я обо всем подумаю и постараюсь что-нибудь сделать. Скажите, разговором о своих горестях я не причинила вам боли? Ведь вы сами его начали. – Она грустно улыбнулась и добавила еще более жалобно: – Это не очень для вас мучительно?

– Нет, если наш разговор поможет удержать вас от большего зла, – решительно ответил Деронда. – Иначе я окажусь в отчаянии.

– Нет-нет, не окажетесь. Я смогу стать… стану лучше оттого, что узнала вас.

Гвендолин быстро повернулась и вышла из библиотеки.

На лестнице она встретила сэра Хьюго, направлявшегося в библиотеку. Грандкорта с ним не было.

Баронет застал Деронду стоящим спиной; по лицу его нетрудно было понять, что он все еще находится во власти только что пережитого события.

– Миссис Грандкорт была здесь? – осведомился сэр Хьюго.

– Да, – ответил Деронда и принялся собирать бумаги на столе.

– А где остальные?

– Думаю, по-прежнему в парке.

Возникла короткая пауза, после чего сэр Хьюго проговорил:

– Надеюсь, Дэн, ты не будешь играть с огнем. Ты понимаешь меня?

– Полагаю, что так, сэр, – ответил Деронда, сдерживая гнев. – Но ваша метафора не имеет никакого смысла: нет огня, а следовательно, и опасности обжечься.

Сэр Хьюго пристально на него посмотрел и заключил:

– Тем лучше. Между нами говоря, я опасаюсь, что в подвалах этого дома может таиться порох.

Несмотря на желание как можно скорее вернуться в город – отчасти из-за тревоги за Майру, отчасти из-за желания побольше узнать о загадочном Мордекае, – Деронде не удалось покинуть Аббатство раньше сэра Хьюго. Баронет сообщил семейству, что намерен переехать в Лондон к шестому февраля – то есть к открытию парламента. Деронда поселился на Парк-лейн, зная, что его квартира занята Гансом Мейриком. Он думал, что там все перевернуто вверх дном, однако на деле оказалось совсем не так.

Войдя в свою квартиру, он с удовольствием обнаружил, что гостиная превратилась в художественное ателье: повсюду висели, стояли и лежали многочисленные рисунки – содержимое двух привезенных из Рима сундуков. Окна наполовину были закрыты байковой тканью, и среди всего этого беспорядка царил гениальный Ганс. Волосы его стали длиннее, чем прежде, лицо приобрело причудливое выражение, а высокий голос, как обычно, был громок. Дружба молодых людей со времен учебы в Кембридже поддерживалась не только перепиской, но и короткими встречами как за границей, так и в Англии. Первоначальные отношения – доверительности с одной стороны и снисходительного терпения с другой – все более укреплялись.

– Я знаю, что тебе не терпится увидеть мои рисунки и древности! – воскликнул Ганс после первых приветствий и объятий. – Поэтому и не постеснялся разложить их здесь. Я уже нашел две комнаты в Челси – неподалеку от матери и сестер, – так что скоро переберусь туда: как только хозяева отскоблят стены и повесят новые лампы. Жду только этого. Но, как видишь, я уже начал работать: ты даже не представляешь, каким великим парнем я собираюсь стать. Я чувствую, как во мне прорастает семя бессмертия!

– Боюсь, что это размножаются грибки, приводящие к болезни легких, – иронично заметил Деронда, привыкнув по-братски подшучивать над Гансом. Он подошел к пришпиленным к дверце книжного шкафа рисункам и молча остановился на удобном расстоянии. Ганс с минуту подождал, а потом схватил палитру и начал что-то поправлять в стоявшей на мольберте картине.

– Что думаешь? – не выдержал он наконец.

– Лицо выглядит слишком массивным, а в остальном сходство схвачено хорошо, – ответил Деронда холоднее, чем обычно.

– Нет, оно вовсе не массивно, – решительно возразил Ганс. – Когда переходишь от профиля к изображению анфас, всегда возникает некоторое удивление. Впрочем, я несколько увеличил лицо для образа Береники[45]. Хочу сделать целую серию на этот сюжет: вот, посмотри на эти рисунки. Кстати, ты – отличная модель для Агриппы. – Держа в руках кисть и палитру, Ганс подошел к Деронде и торопливо, словно поняв ошибку, добавил: – Черт возьми, совсем забыл! Ты же терпеть не можешь позировать! Всего в серии будет пять картин: на первой Береника обнимает колени Гессия Флора[46] и умоляет помиловать свой народ; на второй стоит рядом с Агриппой, уговаривая соплеменников не продолжать бесполезное сопротивление.