Все это время они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Наконец Грандкорт лениво, словно вопрос не имел значения, поскольку все остальное уже решено, произнес:

– Надеюсь, что финансовая катастрофа миссис Дэвилоу больше не станет вас тревожить и вы дадите мне право избавить ее от трудностей.

Эти слова были произнесены так медленно, что Гвендолин на время погрузилась в мечты о будущей жизни. Проникнув в сознание, слова подействовали на нее как глоток хорошего вина, которое убирает с пути все препятствия, делает желания дозволенными, а людей в целом менее неприятными. Она ощутила воображаемую любовь к человеку, который сумел так хорошо подобрать слова и стал истинным воплощением деликатного почтения. Отвращение, страх, сомнение – теперь эти чувства стали такими же далекими, как воспоминание о боли; от осознания своей беспомощности она почувствовала только облегчение. Гвендолин представила, как вновь весело заигрывает с матушкой, и все же, едва Грандкорт закончил свою короткую речь, осознала, что стоит на распутье.

– Вы очень щедры, – произнесла она нежно, не отводя от Грандкорта глаз.

– Вы согласны на то, что даст мне это право? – спросил Грандкорт с внезапной энергией. – Вы согласны стать моей женой?

Гвендолин побледнела. Что-то необъяснимое заставило ее встать и пройтись по комнате. Потом она повернулась к Грандкорту, сжала руки и замерла в молчании.

Грандкорт тоже немедленно поднялся. Явная нерешительность девушки перед блестящим предложением, способным раз и навсегда устранить все проблемы, возбудила такой жгучий интерес, какого он не знал много лет, тем более что он знал причину этой нерешительности. Сохраняя выжидательную позу, он уточнил:

– Значит ли это, что вы приказываете мне уйти?

Трудно представить более эффектные слова.

– Нет, – ответила Гвендолин.

Она не могла позволить ему уйти: любое проявление грубости казалось недопустимым. Она понимала, что дрейфует в сторону грандиозного решения, но если паруса заранее подняты, дрейф зависит не только от течения.

– Вы готовы принять мою преданность? – спросил Грандкорт, глядя ей прямо в глаза и сохраняя полную неподвижность.

Наступило молчание, но сколько мучительных сомнений пережила бы Гвендолин, если бы позволила себе молчать! Ради чего она его задерживала? Все равно он исключил любую возможность объясниться.

– Да, – произнесла Гвендолин так серьезно, как будто отвечала в суде.

Грандкорт принял согласие так же серьезно, и некоторое время они продолжали смотреть друг другу в глаза. Доводилось ли кому-нибудь прежде так принимать дарующий блаженство ответ? Грандкорту нравилось стоять на почтительном расстоянии и чувствовать себя во власти неопределимого, но провозглашенного манерой Гвендолин запрета.

Наконец он подошел к ней, взял за руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони. Гвендолин сочла такое поведение безупречным и ощутила свободу. В ее глазах согласие означало спасение от Момпертов и от переезда матушки в коттедж Сойера. Со счастливой улыбкой она осведомилась:

– Не желаете встретиться с мамой? Я ее приведу.

– Давайте немного подождем, – ответил Гранд-корт, стоя рядом в своей любимой позе: засунув левую руку в жилетный карман, а правой теребя бакенбарды. Он смотрел на невесту с видом джентльмена, который только что пришел на званый вечер и совершил приятное знакомство.

– Хотите что-то еще мне сказать? – поинтересовалась Гвендолин.

– Да. Хотя знаю, что разговоры наводят на вас скуку, – сочувственно ответил Грандкорт.

– Если они мне приятны, то ничего подобного.

– Утомит ли вас вопрос, как скоро мы сможем обвенчаться?

– Думаю, сегодня утомит. – Гвендолин игриво вскинула голову.

– В таком случае можете ответить завтра. Я думаю, церемонию можно провести через две-три недели – как можно скорее.

– Ах, должно быть, вы боитесь устать от моего присутствия, – парировала Гвендолин. – Я заметила, что после свадьбы муж не так много времени проводит с женой, как в период обручения. Но, кажется, мне это тоже понравится.

Она очаровательно рассмеялась.

– Вы получите все, что вам нравится, – пообещал Грандкорт.

– И ничего, что не нравится? Пожалуйста, скажите, что так, поскольку я не люблю то, что не люблю, гораздо сильнее, чем люблю то, что люблю, – проговорила Гвендолин, чувствуя, что попала в женский рай, где любое абсурдное слово вызывает восторг.

Грандкорт помолчал. В подобных словесных изысках он и сам обладал немалым опытом.

– Не знаю. В этом жестоком мире то и дело возникает нечто, что нам не нравится. Например, я не смогу помешать вам скучать, а если поедете верхом на Критерионе, не смогу избавить от непредвиденного падения.

– Ах, мой друг Критерион! Как он поживает?

– Ждет под вашими окнами. Я приказал груму на нем приехать, чтобы вы смогли его увидеть. Вчера он пару часов провел под дамским седлом, чтобы привыкнуть. Подойдите к окну и взгляните.

Гвендолин увидела двух прекрасных лошадей, которых конюх водил по кругу. Трудно было представить картину, более достойную восхищения, чем великолепные животные в прекрасном убранстве. В эту минуту кони воплощали господство и роскошь, представляя чудесный контраст с еще недавно казавшимися неизбежными бедностью и унижениями.

– Хотите завтра прокатиться на Критерионе? – предложил Грандкорт. – Если да, то все будет устроено наилучшим образом.

– Хочу больше всего на свете, – призналась Гвендолин. – Мечтаю снова пролететь в галопе. А теперь я должна позвать маму.

– В таком случае позвольте проводить вас до двери. – Грандкорт подал руку, и Гвендолин ее приняла.

Их лица оказались совсем близко, почти на одном уровне, и он прямо посмотрел ей в глаза. Галантные манеры Грандкорта как жениха показались Гвендолин намного приятнее тех, о которых довелось читать и слышать. Она не беспокоилась о том, что он ее поцелует, и чувствовала себя так свободно, что внезапно остановилась и полунасмешливо-полусерьезно заявила:

– О, пока помню… есть кое-что неприятное, от чего вы можете без труда меня избавить. Мне очень не нравится общество мистера Лаша.

– Вам не придется страдать. Я отошлю его прочь.

– Значит, сами вы им не дорожите?

– Ни в малейшей степени. Позволяю жить при себе, потому что он всегда был неудачником, – проговорил Грандкорт протяжно, с абсолютным равнодушием. – Когда я был совсем молод, его подрядили сопровождать меня в путешествиях. Лаш всегда был этаким животным: чем-то средним между грубияном и дилетантом.

Гвендолин засмеялась. Все казалось милым и естественным, тем более что обыкновенно Грандкорт поражал своей презрительной надменностью. Он почтительно отворил дверь перед спутницей, и Гвендолин подумала, что этот человек станет наименее неприятным из всех возможных мужей.

Миссис Дэвилоу сидела в спальне в тревожном ожидании. Гвендолин быстро подошла, расцеловала мать в обе щеки и тихо позвала:

– Пойдем вниз, мама. Встретишься с мистером Грандкортом. Я с ним помолвлена.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула миссис Дэвилоу с удивлением скорее торжественным, чем радостным.

– Да, – подтвердила Гвендолин с быстротой, подразумевавшей неуместность каких-либо вопросов. – Все решено. Тебе не придется переезжать в коттедж Сойера. Мне не придется терпеть допрос миссис Момперт. Все будет так, как я захочу. Поэтому немедленно пойдем в гостиную.

Уже через час после отъезда мистера Грандкорта весть о помолвке Гвендолин достигла Пенникота, и в тот же вечер мистер и миссис Гаскойн вместе с Анной прибыли в Оффендин.

– Моя дорогая, позволь поздравить тебя, – начал пастор. – Ты выглядишь серьезной, и меня это нисколько не удивляет: союз длиною в жизнь – очень важное дело. Поведение и речи мистера Грандкорта наводят меня на мысль об избавлении от постигших нас бед. Твой будущий муж продемонстрировал утонченную щедрость.