Вскоре сомнений не осталось: лодку вытащили на берег, и он увидел Гвендолин. Укрытая просмоленной парусиной и бушлатами, она пыталась приподняться на локтях – мертвенно-бледная, дрожащая, с мокрыми спутанными волосами и диким испуганным взглядом. Казалось, она очнулась в грозившем расправой мире, а толпа собралась, чтобы схватить ее и растерзать. Один из гребцов, тоже насквозь мокрый, сразу убежал. Окружившие лодку моряки помешали Деронде подойти ближе, и ему оставалось одно: смотреть, как сильные руки грубых, бронзовых от загара мужчин бережно помогли испуганной, обессиленной Гвендолин выбраться на берег. Мокрая одежда прилипла к телу, затрудняя и без того слабые движения. Внезапно ее блуждающий взгляд упал на стоявшего перед ней Деронду. Гвендолин протянула к нему руки и глухим голосом проговорила:

– Свершилось, свершилось! Он мертв!

– Тише, тише! Успокойтесь, – властно остановил ее Деронда и обратился к морякам: – Я знаком с мужем этой леди. Как можно быстрее доставьте ее в отель «Альберго дель Италия», все остальное я возьму на себя.

Второй гребец рассказал Даниэлю, что милорда спасти не удалось, а его лодку унесло в море. Они с товарищем услышали крик и подоспели вовремя: увидели, как леди бросилась в воду вслед за мужем, и вытащили ее, предотвратив еще одну трагедию.

Узнав скупые подробности, Деронда поспешил в отель, чтобы позаботиться о квалифицированной медицинской помощи, а затем отправил две телеграммы: первую – сэру Хьюго, умоляя того немедленно приехать, а вторую – мистеру Гаскойну, с просьбой передать печальное известие миссис Дэвилоу. Даниэль помнил, как однажды, в минуту откровенного признания, Гвендолин сказала, что присутствие матери всегда было для нее самой действенной помощью.

Этой ночью Деронда не раздевался. Прежде чем лечь в постель, Гвендолин потребовала встречи с ним. Держалась она совершенно спокойно, но шепотом, подавляя нервное возбуждение, попросила его прийти утром, как только она за ним пошлет. Однако дурные предчувствия не отступали: Даниэль опасался, что ночью ее состояние внезапно изменится к худшему и в горячке она произнесет неосторожные слова касательно странных обстоятельств катастрофы. Деронда предупредил горничную, что, если вдруг возникнут тревожные симптомы, он готов явиться по первому зову, и дал понять всем вокруг, что знаком с родными миссис Грандкорт, а потому считает себя обязанным о ней позаботиться. Подобное отношение выглядело тем более естественным, что Деронду знал лакей Грандкорта – единственный из старых слуг, кто отправился в путешествие.

Однако к утру усталость и волнения тяжелого дня взяли свое, и Деронда крепко уснул.

Ночь прошла без экстренных вызовов. Совершая утренний туалет, Деронда пришел к выводу, что это доброе предзнаменование, и решил не спешить с расспросами. Позднее он выяснил, что миссис Грандкорт провела ночь без сна, но опасных признаков возбуждения не проявила и недавно уснула. Оставалось лишь удивляться ее необыкновенной силе: Деронда не мог избавиться от впечатления, что даже под действием шока Гвендолин умело скрывала свои чувства. Что же касалось его собственных ощущений, то он считал, что встреча с матерью и глубокие переживания притупили остроту восприятия и нынешняя забота о Гвендолин была продиктована скорее чувством долга, нежели свойственной ему обычной симпатией к людям.

Несмотря ни на что, Деронда позаботился о том, чтобы показания рыбаков, спасших Гвендолин, были должным образом оформлены. Выяснились немногие подробности. Лодка Грандкорта была найдена дрейфующей со спущенным парусом и на буксире возвращена в порт. Рыбаки считали, что во время крутого поворота погибший был сброшен за борт ударом паруса, а плавать он не умел. Однако, хотя они находились неподалеку, их внимание сначала привлек отчаянный крик мужчины, а уже потом, спеша на помощь, они услышали пронзительный женский вопль и увидели, как леди прыгнула за борт.

Вернувшись в отель, Деронда узнал, что Гвендолин встала и ждет встречи с ним. Его проводили в полутемную комнату, защищенную от солнечного света и ставнями, и шторами. Гвендолин сидела, укутанная белой шалью, и с ожиданием смотрела в сторону двери. Длинные волосы были аккуратно уложены, а в ушах сияли серьги с топазами. При виде Деронды она порывисто встала и выпрямилась во весь рост. Ее лицо и шея были такими же белыми, как шаль, если не считать лиловых кругов под глазами, рот полуоткрыт. Она напомнила Деронде несчастный призрак той Гвендолин Харлет, которая с гордым самообладанием приняла поражение за игровым столом. В его сердце мгновенно пробудилась жалость.

– Прошу вас, не стойте, – обратился к ней Деронда.

Гвендолин послушалась и, опустившись в кресло, пригласила:

– Не сядете ли рядом? Я не могу говорить громко.

Деронда придвинул стул как можно ближе к ее креслу. Глядя ему в глаза, Гвендолин едва слышно спросила:

– Вам известно о моей вине?

Деронда побледнел.

– Я ничего не знаю. – Сказать что-то еще он не осмелился.

– Он мертв, – произнесла Гвендолин все с той же тихой решимостью.

– Да, – подтвердил Деронда.

– Лицо его больше не покажется над водой, – добавила Гвендолин так же тихо, но со сдержанной страстью, и сжала руки.

– Нет.

– Никто не увидит его… только я… мертвое лицо… я никогда от него не избавлюсь.

Последние слова были произнесены с отчаянным усилием. Теперь уже Гвендолин смотрела не на Деронду, а в пустое пространство. Не видела ли она все, что произошло, включая собственные действия, сквозь увеличительное стекло волнения и ужаса? Не находилась ли в состоянии расстроенного сознания? Подобные мысли мелькали в сознании Деронды, обещая надежду. Но представьте борьбу чувств, мешавшую ему их высказать! Гвендолин стремилась признаться, а он боялся услышать признание. Против собственной воли он пытался уклониться от возложенной на него миссии, желал – осуждая желание как проявление трусости, – чтобы она оставила секреты при себе. Он не был священником и боялся, что тайна этой женщины ляжет тяжелым грузом и на его душу. Гвендолин снова посмотрела на него в упор и поспешно заговорила:

– Ведь вы не скажете, что я должна во всем открыться миру? Не скажете, что я должна принять позор? Я бы не смогла этого стерпеть. Я не могу ни в чем признаться даже матери, но вам скажу правду. Только не говорите, что мое признание должен услышать кто-то еще.

– В своем полном невежестве я не могу ничего сказать, – печально ответил Деронда. – Кроме того, что хочу вам помочь.

– В самом начале – когда еще могла говорить – я сказала вам, что боюсь себя. – Тихое бормотание, к которому приходилось прислушиваться, звучало жалобной мольбой. Измученное страданием лицо напоминало маску. – Не успокаиваясь ни на миг, подобно злому духу, во мне жила и росла ненависть. В голову приходили всевозможные способы освобождения. С каждым днем становилось только хуже. Все вокруг рушилось. Вот почему тогда, в Лондоне, я попросила вас прийти ко мне. Я хотела вам поведать о себе самое страшное… но не могла сразу. А потом пришел он.

Гвендолин вздрогнула и умолкла, однако вскоре заговорила снова:

– Сейчас я готова признаться во всем. Может ли стать убийцей женщина, которая плакала, молилась, пыталась спастись от себя самой?

– Боже мой! – воскликнул глубоко потрясенный Деронда. – Не терзайте меня и себя понапрасну. Вы не убили его. Вы бросились в воду, чтобы его спасти. Лучше расскажите, как произошел несчастный случай.

– Потерпите немного. Вы говорили, что сочувствуете тем, кто совершил зло и оттого несчастен. Говорили, что эти люди могут исправиться, могут стать другими. Если бы не эти слова, все было бы еще хуже. Я запомнила все, что вы мне говорили, и постоянно повторяла эти слова. Даже в последний миг. Вот почему… Но если вы не позволите мне признаться, если отвернетесь сейчас, то что же мне останется? Разве я стала хуже, чем тогда, когда вы меня нашли и захотели помочь стать лучше? В то время зло уже жило во мне и проявилось бы еще страшнее, если бы вы не пришли на помощь. А теперь – неужели бросите?