И вот наконец однажды утром, на третьей неделе ожидания, в дверь постучали не так, как обычно стучали служащие отеля. В номер вошел слуга в охотничьей ливрее и по-французски сообщил, что княгиня Хальм-Эберштейн прибыла, но собирается весь день отдыхать и будет признательна, если месье освободится к семи часам, когда она сможет его принять.

Подойдя к двери занимаемых матушкой апартаментов, Деронда снова ощутил себя мальчиком, преисполненным волнений и надежд. Две служанки в передней взглянули на него с особым интересом, удивленные тем, что доктор, для консультаций с которым госпожа приехала в Геную, оказался поразительно красивым молодым джентльменом, чья внешность придавала живость даже строгим линиям вечернего костюма. Однако сам Деронда ничего не замечал до тех пор, пока не вошел во вторую комнату, в дальнем конце которой застыла высокая женская фигура, ожидавшая, очевидно, его.

С ног до головы она была окутана черными кружевами, ниспадавшими с седеющих волос и плавно переходящими в длинный трен. Обнаженные до локтей руки – если не считать дорогих браслетов – были изящно сложены, а гордая осанка делала даму красивее, чем она была на самом деле. Однако Деронда не позволил себе роскоши созерцания, а быстро подошел, принял поданную руку и поднес к губам. Дама пристально смотрела на него, причем ее взгляд и лицо так быстро менялись, что каждую минуту она казалась совсем другой. Деронда не смел пошевелиться, не знал, как себя вести, однако чувствовал, что краснеет как девушка. Воображаемые встречи с матерью казались более реальными, чем эта! Он даже не мог представить, на каком языке она заговорит. Вряд ли по-английски. Внезапно дама положила руки ему на плечи, а лицо ее осветилось восхищением.

– До чего же ты красив! – проговорила она по-английски тихим мелодичным голосом, с приятным акцентом. – Я знала, что так и будет.

Она расцеловала сына в обе щеки, и он поцеловал ее в ответ. И все же это приветствие напоминало встречу не матери и сына, а королевских особ.

– Я твоя мать, но любить меня ты не можешь, – продолжила дама более холодным тоном.

– Я думал о вас больше, чем о ком-либо другом, – ответил Деронда дрожащим от волнения голосом.

– Я не такая, какой ты меня представлял? – решительно проговорила княгиня, убрала руки с его плеч и скрестила на груди, словно приглашая себя рассмотреть.

Деронда всегда представлял ее лицо похожим на свое, и сейчас заметил сходство, но незначительное. Мать представляла собой удивительное создание. Что же внушало сыну болезненное ощущение отчужденности? Остывшая красота несла в себе странные черты, словно перед ним стояла не земная женщина, а Мелузина[78], связанная с иным, сверхъестественным миром.

– Я думал о том, что вы, возможно, страдаете, – признался Деронда, больше всего на свете боясь ее обидеть, – и мечтал принести вам утешение.

– Я действительно страдаю, но утешить меня ты не сможешь, – резко ответила княгиня и, опустившись на диван с заботливо уложенными подушками, указала на место рядом. – Садись. – Заметив в лице сына печаль, она добавила мягче: – Сейчас я не страдаю. Мне легче. Я даже могу говорить.

Деронда сел, молча ожидая продолжения. Казалось, перед ним появился таинственный Фатум, а не долгожданная мать. Он начал с интересом наблюдать за ней с того духовного расстояния, на которое она его отбросила.

– Я позвала тебя не ради утешения, – снова заговорила княгиня. – Я не могла знать заранее, да и сейчас не знаю, какие чувства живут в твоем сердце. Глупо ожидать, что ты сможешь полюбить меня просто за то, что я твоя мать, хотя ни разу в жизни меня не видел и ничего обо мне не знал. Но мне казалось, что я выбрала для сына лучшую долю, чем остаться со мной. Я никогда не думала, что лишила тебя чего-то важного.

– Вряд ли вы хотите заставить меня поверить, что материнская любовь не важна, – заметил Деронда, когда княгиня замолчала, словно ожидая ответа.

– Не хочется себя осуждать, – с гордой запальчивостью возразила она, – но особой любви я не могла тебе дать. И никогда не желала любви, она меня душила. Мне хотелось прожить широкую жизнь, не стесненную обязательствами. Тебе, наверное, интересно, кем я была. Вовсе не княгиней.

Дама порывисто встала, и Деронда тоже немедленно поднялся; волнение мешало ему дышать.

– Это сейчас я княгиня и веду унылую одинокую жизнь, а тогда была великой певицей и играла на сцене так же хорошо, как пела. Никто не мог со мной сравниться: все казались бездарными. Поклонники преданно следовали за мной из одной страны в другую. Я проживала тысячи жизней и не хотела ребенка.

В ее голосе звучала страстная попытка оправдаться. Казалось, мать пыталась предупредить укор сына, в то время как сыну не оставалось ничего иного, кроме как стоять и слушать. Деронда судорожно вцепился в воротник сюртука, словно пытаясь не дать себе утонуть. Кровь бешено стучала в висках, как будто он присутствовал при странном религиозном обряде, призванном придать преступлению священный характер.

– Я не хотела вступать в брак, – продолжила княгиня с прежней энергией, и бледное лицо ее светилось страстью. – Выйти замуж за твоего отца меня заставил мой отец. К тому же это был единственный способ получить относительную свободу. Можно было управлять мужем, но никак не отцом. Я имела право на свободу! Имела право избавиться от зависимости, которую ненавидела!

Княгиня снова опустилась на диван. Деронда по-прежнему стоял неподвижно, а спустя пару мгновений мать посмотрела на него с мольбой и проговорила:

– Мне хотелось уберечь тебя от ненавистных пут. Разве самая любящая мать могла поступить лучше? Я освободила тебя от несчастья быть евреем.

– Значит, я еврей? – воскликнул Деронда так пылко, что княгиня изумленно откинулась на подушки. – Мой отец был евреем, и вы тоже еврейка?

– Да, твой отец доводился мне кузеном, – ответила княгиня, наблюдая за сыном и замечая в нем нечто внушающее страх.

– Я чрезвычайно этому рад! – горячо воскликнул Деронда охрипшим от возбуждения голосом.

Он не мог даже представить, что наступит минута, когда скажет нечто подобное. Даниэль переживал горькую обиду на мать, родившую его против воли, намеренно отстранившуюся и вот теперь – должно быть, тоже в силу обстоятельств – вернувшуюся в его жизнь. Княгиня тоже испытала потрясение, не смогла его скрыть, и задрожав, с широко распахнутыми глазами спросила почти яростно:

– Как можно этому радоваться? Ты – английский джентльмен. Я обеспечила тебе высокую привилегию.

– Вы не знали, что именно мне обеспечили. Разве можно было выбирать за ребенка право рождения? – возразил Деронда.

Почти неосознанно он сел на стул боком, не желая смотреть на мать. Пылая неведомой прежде нетерпимостью, он, однако, всеми силами старался обуздать чувства и не наговорить лишнего. После долгого молчания княгиня заговорила снова, и теперь в ее голосе звучала решимость:

– Я выбрала тебе такую судьбу, какую выбрала бы для себя. Откуда мне было знать, что в тебе возродится дух моего отца? Откуда мне было знать, что ты полюбишь то, что я ненавидела, если ты действительно рад быть евреем? – Последние слова прозвучали с такой неприкрытой горечью, что всякий, кому довелось бы их услышать, решил, что мать и сын ненавидят друг друга.

Однако Деронда уже овладел собой. Перед ним сидела женщина, многое пережившая и выстрадавшая. Объективная точка зрения, с которой он привык смотреть на окружающих, помогла даже сейчас. Деронда молча повернулся и посмотрел на мать с прежним мудрым спокойствием. И все же ее этот взгляд взволновал: на лице княгини отразился не умиротворенный материнский восторг, а необычное восхищение.

– Простите, если я говорю поспешно, – серьезно произнес Деронда, – но почему вы решили именно сейчас открыть то, что много лет старательно скрывали?

– О! Причины наших поступков! – саркастически отозвалась княгиня. – Когда человеку столько лет, сколько мне, непросто ответить на вопрос, почему я что-то сделала так, а не иначе. Каждая женщина, видимо, обязана поступать так, как поступают другие, иначе превращается в чудовище. Но я не чудовище, хотя не всегда чувствую то же, что чувствуют другие женщины. Например, я не питала к тебе тех чувств, которые питают матери к детям, – во всяком случае, если верить их словам. Я была рада освободиться от ребенка, но позаботилась о нем и отдала ему немалый капитал отца. Почему сейчас все изменилось? На то есть свои причины. Последнее время меня терзает смертельная болезнь. Вряд ли я проживу еще год. Я не собираюсь отказываться от всего, что совершила. Не хочу притворяться, что люблю, если не люблю. Но если я поступила несправедливо к памяти мертвых, то у меня осталось немного времени, чтобы сделать то, что я не успела или не захотела сделать прежде.