– Что же, – покорно вздохнула старуха, – я надеюсь, Мордекай, ничто не помешает тебе есть кошерное мясо, ведь придется доверять тем, с кем будешь жить.

– Не волнуйся, мама, все будет в порядке, – поспешно перебил ее Коэн, явно желая замять разговор, который мог быть неприятен гостю и добавил, обращая к Деронде заинтересованный, понимающий взгляд: – Итак, сэр, это лучше, чем если бы вам пришлось обсуждать с Мордекаем его учение! Уже тогда мне показалось, что здесь кроется нечто особенное.

– Возможно, Мордекай объяснит вам, почему я начал его разыскивать, – ответил Деронда, почувствовав, что пора уходить, и встал.

Мордекай попросил разрешения проводить гостя.

Мартовский вечер не обещал тепла. Деронда боялся за старика и не собирался уходить с ним далеко от дома, однако понимал желание Мордекая прогуляться в дружеском молчании, чтобы отдохнуть от волнения и горячих речей последнего часа. Дойдя до конца улицы, Деронда предложил:

– Майра непременно сочтет нужным поблагодарить Коэнов за доброту. Да и вам, наверное, захочется, чтобы она пришла познакомиться, не так ли?

Мордекай ответил не сразу.

– Не знаю. Боюсь, что нет. У этой семьи есть одна незаживающая рана, и встреча с моей сестрой может разбередить ее. Их дочь и сестра никогда не вернется, как вернулась Майра. Но кому ведомы пути Господни? Все мы либо отрицаем, либо исполняем молитвы. В своих беспечных деяниях люди безучастно проходят мимо протянутых рук и напрасных просьб. Мне слышны мольбы, но не отдельных людей, а целых поколений. Жизнь моя не что иное, как начало исполнения чего-то высшего. И я молюсь лишь об одном – чтобы моя жизнь не прошла бесследно.

Деронда пожал протянутую Мордекаем руку, и они расстались.

Можно позавидовать тому энтузиазму, с которым Деронда покупал Мордекаю новую одежду и радовался воображаемому эффекту, который тот произведет, облачившись в серую фланелевую рубашку и коричневый халат, похожий на францисканскую рясу. При этом главная забота заключалась в том, чтобы чистая радость встречи Майры и брата не была нарушена хотя бы малейшим тревожным впечатлением. И все же, обстоятельно подготовившись, Деронда усомнился, не подменяет ли возвышенный эффект более низким: разве Майра не способна, подобно ему самому, острее ощутить исключительность брата среди бедной обстановки? Однако существовали еще и Мейрики, которых следовало расположить к этому излишне погруженному в иудаизм брату, и Деронда ощутил стремление убрать с глаз долой все, что могло возбудить в них неприязнь к евреям.

Склонность его укрепилась бы еще больше, если бы он услышал тихий разговор миссис Мейрик с детьми после того, как Майра ушла в свою комнату.

Помешивая угли в камине, миссис Мейрик распорядилась:

– Кейт, задуй свечу. Пришла пора всем уютно устроиться у огня. Ганс, дорогой, прекрати в девяносто девятый раз смеяться над этими стихами и сядь вместе с нами. Я должна сообщить вам нечто важное.

– Можно подумать, я этого не заметила, мама. Я давным-давно все поняла по твоим глазам и притворным хлопотам, – отозвалась Кейт.

Девочки устроились возле огня, поставив ноги на каминную решетку, а Ганс сел на стул задом наперед и уперся подбородком в спинку.

– Что же, если ты так проницательна, то, может быть, уже знаешь, что брат Майры нашелся! – заявила миссис Мейрик как можно отчетливее.

– Черт возьми! – мгновенно отозвался Ганс.

– Ганс, что ты говоришь? – возмутилась Мэб. – Представь, что мы потеряли тебя.

– Я не могу не огорчаться, – призналась Кейт. – А ее мама? Где она?

– Ее мама умерла.

– Надеюсь, ее брат не плохой человек, – вставила Эми.

– А я надеюсь, что он не ассириец из Хрустального дворца, состоящий из улыбок и драгоценностей, – скептически добавил Ганс.

– Бывают ли на свете более бесчувственные дети? – воскликнула миссис Мейрик. – Вы совсем не думаете о радости Майры.

– Ты же знаешь, мамочка, что Майра почти не помнит брата, – возразила Кейт.

– Люди, потерянные двенадцать лет назад, не должны возвращаться, – заявил Ганс. – Они всегда мешают.

– Ганс! – укоризненно остановила миссис Мейрик. – Если бы ты потерял меня на двадцать лет, я бы подумала…

– Я сказал «на двенадцать», – перебил ее Ганс. – Двенадцать лет – то время, после которого потерянные родственники должны оставаться потерянными.

– Зато как приятно находить людей после долгой разлуки! Есть что рассказать, – вставила Мэб, обнимая колени. – Его нашел принц Камаральзаман?

И миссис Мейрик – как всегда, спокойно и обстоятельно – поведала все, что знала, и в заключение добавила:

– Мистер Деронда испытывает к нему глубочайшее уважение и восхищение, а Мордекая считает необыкновенным человеком и утверждает, что Майра с ее умом и душевной тонкостью способна понять такого брата.

– Деронда помешался на этих иудеях, – с отвращением заявил Ганс и, встав, с грохотом отодвинул стул. – Он старается всеми возможными способами укрепить Майру в ее предрассудках.

– Стыдись, Ганс! Разве можно так говорить о мистере Деронде? – возмутилась Мэб.

– Больше мы никогда не сможем собраться своей тесной компанией, – продолжил Ганс, засунув руки в карманы коричневого вельветового сюртука и нервно расхаживая по комнате. – Этот пророк Илия будет пить с нами чай, а Майра не сможет думать ни о чем другом, кроме развалин Иерусалима. Она потеряет талант – вот увидите – и станет замкнутой и ограниченной, как монашка. Все будет испорчено. А я начну пить и скоро потеряю человеческий облик.

– О, ради всего святого, Ганс! – нетерпеливо воскликнула Кейт. – Я начинаю думать, что мужчины – самые презренные животные на свете. Каждый хочет, чтобы мир вращался только вокруг него, а если что-то не так, сразу становится невыносимым.

– Ох-ох-ох, какой ужас! – простонала Мэб.

– Хотелось бы понять, Ганс, зачем было учиться в университете и постигать сложные науки, если ты так и остался ребенком, – рассудительно заметила Эми. – Надо принять человека, которого Провидение посылает, чтобы ты смог проявить доброту. Нам всем надо его принять.

– Надеюсь, вам понравится этот новый «Плач Иеремии» с продолжением. Это все, – сердито отрезал Ганс, хватая шляпу. – Бесполезно что-то собой представлять, если приходится терпеть общество фанатичных людей, которые смотрят на вас пустыми глазами, а все возражения воспринимают как маленькие сноски к своему тексту. Тогда лучше быть старой калошей. Но я не чувствую себя старой калошей. До свидания, матушка. – Ганс торопливо поцеловал миссис Мейрик в лоб, а по пути к двери снисходительно бросил: – Спокойной ночи, девочки.

– Если бы Майра знала, как ты себя ведешь, – укоризненно заметила Кейт, однако в ответ услышала лишь стук двери и продолжила, обращаясь к матери: – Я очень хочу увидеть ее в тот момент, когда мистер Деронда сообщит новость. Представляю, какой прекрасной она будет.

Однако, хорошенько подумав, Даниэль написал миссис Мейрик письмо, с просьбой не ждать его, а рассказать все самой. Он просто объяснил, что хочет остаться с Мордекаем, а миссис Мейрик приведет к ним Майру, хотя истинная причина отказа заключалась в нежелании выдавать себя за всеобщего благодетеля.

В глубине души Деронда испытывал тревогу, как Мордекай, привыкший долгие годы в одиночестве предаваться своим идеям, встретит сестру. Его чувства к Коэнам, и особенно к маленькому Джейкобу, демонстрировали сердечную привязанность – ведь эти люди в течение многих лет составляли его семью. Деронда отметил, что Мордекай не задавал новых вопросов о Майре и вообще хранил необычное молчание. Казалось, он просто подчинился грядущим изменениям в личной жизни. Покорно облачившись в новую одежду, он лишь заметил с улыбкой:

– Хочу сохранить старое одеяние на память.

Сев в кресло и закрыв глаза в ожидании Майры, он не произнес ни слова, хотя его лицо и руки выдавали волнение. На самом же деле Мордекай испытывал то особое нервное состояние, которое известно только тем из нас, чей ум, давно и привычно двигавшийся в одну известную точку, внезапно свернул с выбранного пути. Чувствительные люди боятся встречи с прошлым, от которого они давно отвернулись. Возможно, эта встреча принесет радость, но даже радость способна внушать ужас.