«Эти бриллианты некогда с пылкой любовью были отданы Лидии Глэшер, а теперь она отсылает их вам. Вы нарушили данное слово, чтобы получить то, что принадлежало ей. Возможно, вы надеетесь стать такой же счастливой, какой была она, и иметь таких же красивых детей, которые лишат наследства ее детей, но Бог справедлив, чтобы допустить это. Сердце мужчины, за которого вы вышли замуж, давно увяло. Его молодая любовь принадлежала мне, и ее вы не сможете отнять так же, как отняли все остальное. Эта любовь уже мертва, но та могила, где вместе с моим счастьем будет похоронено и ваше, – это я. Я предупреждала вас, но все-таки вы приняли решение причинить боль мне и моим детям. Он собирался жениться на мне, и если бы вы не нарушили обещание, рано или поздно женился бы. Наказание неизбежно, и я всем сердцем желаю, чтобы вы его получили.

Покажете ли вы это письмо ему, чтобы еще больше настроить его против меня и окончательно погубить меня и моих детей? Захотите ли стоять перед мужем в этих бриллиантах, когда и в ваших, и в его мыслях будут звучать эти слова? Позволит ли он вам жаловаться после того, как сделал вас несчастной? Преднамеренное зло, которое вы мне причинили, навсегда останется для вас проклятием».

Гвендолин снова и снова перечитывала ужасные слова, а потом бросила письмо в камин. Шкатулка соскользнула с колен, и бриллианты рассыпались по полу. Не обратив на это внимания, Гвендолин беспомощно откинулась в кресле. В этот момент в зеркале отражалась окаменевшая от ужаса, белая как мрамор женщина, однако, подойдя ближе, вы бы заметили, как дрожат ее губы и руки. Так она просидела долго, осознавая лишь то, что прочитала в письме, каждое слово которого повторяла бессчетное количество раз.

Поистине это были отравленные бриллианты, и яд проник в несчастное молодое создание.

Спустя долгое время раздался стук в дверь, и в комнату вошел безупречно одетый к обеду Грандкорт. Вид его вызвал новое нервное потрясение, и Гвендолин начала пронзительно, истерично кричать. Муж ожидал увидеть ее нарядной и улыбающейся, а застал мертвенно-бледной, вопящей от ужаса в окружении рассыпанных по полу бриллиантов. Был ли это припадок безумия?

Вернувшись в Лондон, Деронда заверил сэра Хьюго, что ясно дал понять Грандкорту: тот может получить пятьдесят тысяч фунтов за отказ от далекой и не абсолютно бесспорной перспективы, – однако Грандкорт не выразил определенного согласия, но явно был намерен поддерживать дружеские отношения.

– А какое впечатление при ближайшем рассмотрении произвела его будущая жена? – поинтересовался сэр Хьюго.

– Более благоприятное, чем в Лебронне. Рулетка была для нее не лучшим фоном: она придавала ей какой-то демонический вид. В Диплоу она предстала гораздо женственней и привлекательней – не такой жесткой и хладнокровной. По-моему, даже глаза приобрели другое выражение.

– Не флиртуй с ней слишком открыто, Дэн, – посоветовал сэр Хьюго, желая казаться дружелюбно-игривым. – Если приведешь Грандкорта в ярость во время их визита в Аббатство на Рождество, то расстроишь мои планы.

– Я могу остаться в городе, сэр.

– Нет-нет. Леди Мэллинджер и дети без тебя не обойдутся. Только не хулигань. Впрочем, если сможешь спровоцировать дуэль и убить Грандкорта – ради этого стоит стерпеть небольшое неудобство.

– Кажется, вы никогда не видели меня флиртующим, – ответил Деронда, ничуть не развеселившись.

– О, неужели? – наигранно удивился сэр Хьюго. – Ты всегда смотришь на женщин с нежностью, а говоришь словно иезуит. Ты опасный парень, своего рода Ловелас, способный заставить всех Кларисс бегать за ним, вместо того чтобы бегать самому.

Какой смысл испытывать раздражение от безвкусной шутки? И все же слова сэра Хьюго рассердили Деронду, однако он обрадовался, что баронет не знает о выкупе ожерелья: в противном случае не преминул бы пошутить и по этому поводу.

Он решил в будущем вести себя осторожнее – например с Майрой, которую собирался навестить впервые после возвращения из Лебронна. Майра, несомненно, то существо, к которому трудно было не проявить нежный интерес как во взглядах, так и в словах.

Миссис Мейрик не замедлила написать Деронде о жизни девушки в семье.

«С каждым днем мы все больше к ней привязываемся. По утрам то и дело поглядываем на дверь, ожидая, когда выйдет Майра, а потом смотрим и слушаем так, словно она явилась из неведомой страны. До сих пор с ее уст не сорвалось ни единого слова, которое позволило бы усомниться в искренности. Она вполне довольна жизнью и исполнена благодарности. Дочери учатся у нее пению и надеются найти других учениц, поскольку Майра не желает есть чужой хлеб, а намерена работать, как мои девочки. Мэб утверждает, что с ней наша жизнь превратилась в сказку, и боится лишь того, что Майра снова превратится в соловья и улетит. Голос ее совершенен: не громкий и не сильный, а проникновенный и мягкий, как мысли о прошлом. Подобные прекрасные голоса по душе таким старушкам, как я».

Однако миссис Мейрик умолчала, что Эми и Мэб ходили вместе с Майрой в синагогу и сочли иудейскую веру гораздо менее подходящей их новой подруге, чем Ребекке – героине романа Вальтера Скотта. Из деликатности они ничего не сказали Майре, так как она слишком трепетно относилась к религии, чтобы беззаботно рассуждать на эту тему, однако спустя некоторое время Эми, как истинный реформатор, не смогла удержаться от вопроса:

– Прости, Майра, но неужели тебе кажется правильным, что женщины у вас сидят отдельно на балконе и за решеткой?

– Я никогда об этом не думала, – с легким удивлением ответила та.

– И тебе нравится, что мужчины остаются в шляпах? – поинтересовалась Мэб, намеренно касаясь мелочей.

– О да. Мне нравится все, что я там вижу: это вызывает знакомые чувства, с которыми я никогда и ни за что не расстанусь.

После подобных ответов любая критика религии и ее обрядов показалась этим добрым людям негостеприимной и жестокой. Религия для Майры была чувством, а не догматом.

– Она считает себя очень плохой иудейкой, потому что почти не знает историю и традиции своего народа, – заключила Эми, когда Майра ушла в свою комнату. – Может быть, эта вера постепенно пройдет, и тогда она примет христианство, как все, особенно если очень полюбит нас и не найдет свою мать. Странно, что теперь еще исповедуют иудейскую религию.

– О-хо-хо! – воскликнула Мэб. – Если бы только я не была такой ужасной христианкой! Разве способна отвратительная христианка, которая то и дело все роняет, обратить в свою веру прекрасную, безупречную иудейку?

– Наверное, я злая, – заметила рассудительная Кейт, – но думаю, что было бы лучше, если бы ее мать так и не нашлась. Может выясниться что-нибудь неприятное.

– Не думаю, дорогая, – произнесла миссис Мейрик. – По-моему, Майра уродилась в маму. Только представь, как та будет рада возвращению чудесной дочери! Но, судя по всему, материнские чувства в расчет не идут, – она лукаво взглянула на дочерей, – а мертвая мать более заслуживает уважения, чем живая.

– Что же, пусть так, мамочка, – возразила Кейт, – но мы предпочли бы видеть тебя живой, пусть это и заставило бы нас питать к тебе меньшее почтение.

Не только члены семейства Мейрик, чьи разносторонние знания были поверхностными, но даже Деронда с его мужской ученостью понимал, что почти ничего не знает об иудаизме и еврейской истории. Этот народ считали избранным ради блага других, а его образ мысли рассматривался как прямая противоположность того, чем оно должно было быть. Подобно остальным обывателям Деронда видел в иудаизме всего лишь отжившую окаменелость, глубокое изучение которой предоставлялось специалистам, однако в ужасе бежавшая от отца и страстно желавшая найти мать девушка заставила его принять неведомую прежде реальность. Оказалось, что иудаизм до сих пор наполняет жизнь людей, оставаясь единственным постижимым облачением мира. В бесцельных прогулках вместе с сэром Хьюго Даниэль начал искать глазами синагоги и книги, в названии которых упоминались иудеи. Подобное пробуждение нового интереса – осознание собственного невежества там, где считал себя непогрешимым, – представляло собой самое эффективное лекарство от скуки, которое, к сожалению, невозможно получить по рецепту врача. Но Деронда носил его в себе, отчего легко переносил недели праздности. Во время путешествия он впервые посетил синагогу во Франкфурте, где компания провела один день. Ему уже доводилось бывать в гетто, и в памяти сохранились живописные старинные дома, но сейчас его привлекали человеческие типы их обитателей. Мысленно сопоставляя их с прошлым народа, он невольно проникался сочувствием, которое помогло утвердиться некоторым чертам его характера, достойным внимания тех читателей, кого интересует будущее Даниэля Деронды. Действительно, если молодой человек хорош собой, не отличается эксцентричностью манер, обладает достойным джентльмена образованием и солидным доходом, то не принято проявлять нескромный интерес к образу его мыслей и вкусам. Он вполне может существовать как приятный член общества, не проходя особого контроля со стороны окружающих. Но в свое время, когда молодой человек станет неопрятным и тучным, его особенности обратят на себя внимание, и будет считаться благом, если они не вызовут острых возражений со стороны большинства. Однако любой, кто желает понять воздействие последующих событий на Деронду, должен немного больше узнать о том, каким он был в двадцать пять лет.