– Эзра, Эзра!

Он молчал, пытаясь понять причину горя – тем более поразительного из-за несвойственной сестре вспышки отчаяния. Наконец, все еще всхлипывая, Майра подняла голову и судорожно пролепетала:

– Эзра, отец! Наш отец! Он преследовал меня. Я хотела, чтобы он пришел сюда. Я сказала, что ты примешь его, но он ответил, что не сейчас, а завтра. Попросил денег. Я отдала ему кошелек, и он ушел.

Тревога Мордекая утихла: он ожидал чего-то худшего. Погладив сестру по волосам, он нежно проговорил:

– Успокойся, Майра, и поведай все по порядку.

Она ощутила родственное тепло и уже через несколько минут подробно рассказала, что произошло.

– Он не придет завтра, – заключил Мордекай, когда сестра умолкла.

Ни один из них не признался другому, о чем думает: скорее всего отец снова подкараулит Майру на улице и попросит еще денег.

Возвращаясь на родину, Деронда чувствовал себя другим человеком. Когда он отправлялся в Геную, то не представлял, каким образом воплотятся его сокровенные мечты и стремления. Вернулся же он, обладая чем-то вроде хартии, дарующей то самое наследственное право, к которому тайно стремилось честолюбие. Он привез с собой нечто большее, чем свобода: осознание, что с радостью принятые обязательства заставляют его следовать именно туда, куда тайно манило сердце, – даже если ничто не предвещало удовлетворения заветного желания. С того часа, как он покинул дом в Челси после спасения Майры от смерти, молодая еврейка заняла в душе Даниэля особое место, лишив притягательности другой образ и контрастно подчеркнув его отрицательные черты. Печальная участь бедной Гвендолин заключалась в том, что ее страстное доверие к Деронде возбуждало в его душе неподдельную жалость, в то время как нежность и любовь незамутненным потоком устремлялись к другому человеку. Больше того, после переезда Майры к брату эта любовь только усилилась. Чистый образ неизменно присутствовал в мыслях Даниэля, заставляя держаться в стороне от поступков, способных разочаровать Мордекая. Однако Деронда воспринимал это чувство так, как мы воспринимаем страстное желание, которое проще заглушить другими мыслями, чем признаться в нем даже самому себе, и только в разговоре с матерью он впервые открыто сказал, что любит молодую еврейку. Да, именно мать заставила Даниэля открыто признать любовь – точно так же, как Джозеф Калонимос заставил точно и определенно сформулировать главное дело жизни. Решимость, проявившаяся в Деронде при этой перемене, удивляла даже его самого. Казалось, обретя родословную, вместе с ней он получил новую душу. Отныне мысли и суждения не бродили в лабиринте общих, неопределенных симпатий, а сосредоточивались на одном предмете. Деронда стремился снова оказаться рядом с Мордекаем и Майрой, столь близкими его сердцу, хотя и с горечью полагал, что чувства Майры к нему далеки от любви. Ни один мужчина не рискнет поразить женщину внезапным проявлением чувств, когда она воспринимает его неким подобием лорд-канцлера. Разумнее выбрать более легкий путь.

Стоит ли удивляться, что Деронда не придумал ничего лучше, как прямо с вокзала отправиться в Бромптон, в дом на маленькой площади?

Это было в тот самый день, когда Майра встретила отца. Глубоко тронутый ее горем и своими печальными воспоминаниями, Мордекай сидел неподвижно, не замечая течения времени. Упавшие на пол листки рукописей так и валялись в беспорядке. На камине мерно тикали часы, свет за окном тускнел. Забыв, что пора ужинать, Майра не отходила от брата и, глядя на его болезненное лицо, думала, что так, наверное, он будет выглядеть после того, как душа покинет измученное тело. Мысль, что скоро смерть может лишить ее горячо любимого брата, приходила всякий раз, когда доводилось видеть его осунувшееся лицо. Жизнь снова предстала перед Майрой с повторениями прошлых горестей. За порогом маячила тень живого отца и умершей матери.

Неожиданно дверь открылась, и из коридора донесся знакомый голос:

– Это Даниэль Деронда. Можно войти?

– Входи! Входи! – ответил Мордекай и, светясь от радости, встал.

Он совсем не удивился его появлению, как будто расстался с другом только сегодня утром и ждал его вечернего визита, а вот Майра, покраснев, вскочила с взволнованным ожиданием чего-то плохого.

И все же, стоило Деронде войти, все сомнения сразу отступили, как будто дождь прекратился и вышло солнце. Никакие тучи не могли затмить нежное сияние момента. Протянув руки Майре и Мордекаю, Деронда на миг застыл в торжественном молчании, внимательно глядя на обоих.

– Что-нибудь случилось? – наконец спросил он, заметив озабоченность на их лицах.

– Не станем сейчас обсуждать неприятности, – сказал Мордекай. – Твое лицо сияет радостью, так пусть же радость станет общей.

Они сели, и Деронда многозначительно произнес:

– Вы правы. У меня радость, которая останется с нами навсегда, какие бы неприятности ни произошли. Я не назвал цель своего путешествия за границу, однако теперь имею право сказать: я ездил, чтобы узнать о своем происхождении. И вы оказались правы: в моих жилах действительно течет еврейская кровь.

Мужчины обменялись рукопожатиями, и при этом глаза Мордекая так вспыхнули, что Майре показалось, будто его пронзило электрическим разрядом.

– Мы принадлежим одному народу, – между тем продолжил Деронда. – Наши души обладают единым призванием. Нас не разлучит ни жизнь, ни смерть.

Мордекай громким шепотом произнес на иврите еврейскую молитву:

– Наш Бог и Бог наших отцов.

Майра опустилась на колени возле брата и заглянула в счастливое лицо, еще недавно казавшееся смертной маской. Сейчас она не думала, какие последствия это известие несет для ее собственной жизни, а думала лишь о брате.

– Дело не только в том, что я еврей, – продолжил Деронда, наслаждаясь моментом. – Оказалось, что я принадлежу к старинной семье, которая свято соблюдала учение и традиции нашего народа: эта ветвь испанских евреев дала миру много образованных и деятельных людей. Больше того, теперь мне принадлежит то наследие, которое позволит нам приблизиться к предкам. Мой дед, Даниэль Каризи, сохранил старинные манускрипты и исторические документы в надежде передать их внуку. И вот надежда его исполнена, вопреки попыткам лишить меня истинного родства. Я привез шкатулку с этими бумагами, и сейчас она здесь, внизу. Я хочу оставить ее вам, Мордекай, чтобы вы помогли мне разобрать и прочесть рукописи.

Счастливый взгляд Деронды подействовал на Майру подобно слишком яркому солнечному свету, и, невольно подумав о том, как миссис Грандкорт воспримет новый поворот событий, она покраснела и поспешно встала. Деронда же вообразил, что испугал Майру слишком пристальным откровенным взглядом. Если Майра не готова ответить ему взаимностью, то в условиях неизбежного и частого общения любое навязчивое проявление внимания не вызовет в ее душе ничего, кроме неприязни.

Пока Деронда и Майра переживали сомнения, Мордекай заговорил с обычной убежденностью:

– Даниэль, в самом начале нашего знакомства я сказал тебе, что нам не дано знать, куда ведут все пути Провидения. Все на свете связано в той Вездесущности, которая является местом и обителью мира, а события не больше чем стекло, сквозь которое мы видим некоторые из путей. И если кажется, что греховная, враждебная людская воля подготовила тебя, как когда-то Моисея, к беззаветному служению своему народу, это зависит от иного порядка, чем направляющий наши шаги закон. Злая воля способна творить благо, пробуждая добрую волю. Благословен лишь народ, в котором и простые люди, и просвещенные мудрецы живут в покорности законам справедливости и любви. Пойми: только твоя исполненная любви воля проложила главный путь и уничтожила воздействие зла. Исполнив долг в отношении Майры и найдя ее брата во плоти, твоя душа подготовилась с радостью встретить послание Всевышнего: «Узри множество собратьев своих».

– Вы с Майрой стали моими учителями, – ответил Деронда. – Если бы откровение явилось прежде, чем я узнал вас обоих, думаю, мой ум восстал бы против него. Возможно, тогда я подумал бы так: «Если бы можно было выбирать, я не стал бы евреем». А сейчас я чувствую, как все мое существо радуется истине.