Впрочем, проявленная в начале осеннего семестра неосмотрительность угрожала разрушить надежды Ганса. В своих обычных метаниях между лишними тратами и безжалостным самоограничением он заплатил слишком большую сумму за очаровавшую его старинную гравюру, а чтобы компенсировать расходы, приехал из Лондона в вагоне третьего класса, где дул резкий ветер, швыряя в глаза угольную пыль и прочий мусор. В результате развилось тяжелое воспаление, грозившее длительной болезнью. Сокрушительные обстоятельства потребовали от Даниэля бескорыстной готовности посвятить себя помощи страждущему, так что все другие дела отошли на второй план. Он стал Гансу и нянькой, и глазами, корпел вместе с ним и за него над классическими текстами – все ради шанса на спасение стипендии. Чтобы скрыть недомогание от матери и сестер, Ганс сослался не необходимость заниматься и провел Рождество в университете, и Даниэль остался вместе с ним. Помогая другу, он до такой степени ослабил хватку в борьбе с математикой, что Ганс, наконец, задумался и сделал вывод:

– Старик, ты так преданно возишься со мной, что рискуешь собственной учебой. С твоей математической зубрежкой недолго уподобиться Моисею, Магомету или еще кому-нибудь подобному, кто упорно грыз гранит науки, а потом за один день забыл все, что учил сорок лет.

Деронда отказывался признать, что сам видит опасность. Некоторое безразличие к собственным успехам стало следствием двух различных стремлений: с одной стороны, он всеми силами старался помочь Гансу получить жизненно необходимую стипендию, а с другой – ощущал возрождение интереса к античности. И все же когда, спустя долгое время, к Гансу все-таки вернулось зрение, Деронда нашел достаточно сил и упорства, чтобы сделать рывок и восстановить утраченные позиции. Попытка закончилась неудачей, но какое огромное удовлетворение доставила победа Мейрика!

Успех мог бы примирить Деронду с университетским курсом, однако пустота всего на свете, начиная с политики и заканчивая развлечениями, никогда не кажется такой безысходной, как в случае провала. Отсутствие личного успеха не стало для него трагедией столь же мучительной, как осознание напрасно потраченного времени. Напряженная, но безрезультатная работа вызвала отвращение к возобновлению процесса, а отвращение, в свою очередь, превратило смутное желание бросить Кембриджский университет в настойчивое намерение. В разговоре с Мейриком Даниэль дал понять, что рад сложившейся ситуации, освободившей его от сомнений, но в то же время подчеркнул, что в случае серьезного возражения со стороны сэра Хьюго обязан подчиниться.

Радость и признательность Ганса омрачились глубокой тревогой. Он верил в искреннее желание Деронды, но глубоко переживал, что, помогая ему, Даниэль не оправдал доверия опекуна.

– Если бы ты получил стипендию, – печально заключил он, – сэр Хьюго решил бы, что ты просишь позволения оставить университет из высоких побуждений. Ради меня ты упустил свою удачу, а отблагодарить тебя я не могу.

– Еще как можешь! Для этого достаточно всего лишь получить титул лучшего стипендиата. А для меня твоя победа станет идеальным вложением собственной удачи.

– К черту! Ты не даешь утонуть жалкой дворняжке и желаешь видеть ее прекрасной породистой собакой. Поэты написали немало трагедий о том, как ради достижения цели люди готовы совершить любое зло; я же сочиню трагедию о парне, совершившем добро и страдавшем от его последствий.

Ганс написал секретное письмо сэру Хьюго с подробным рассказом о том, что без самоотверженной помощи Даниэля он едва ли смог бы получить ученую степень, к которой так стремился.

Друзья вместе отправились в Лондон: Мейрик для того, чтобы в маленьком домике в Челси отпраздновать успех вместе с матерью и сестрами, а Деронда для того, чтобы собраться с духом и исполнить нелегкую миссию: рассказать сэру Хьюго о своем провале и попросить разрешения оставить университет. Он рассчитывал найти некоторую поддержку в терпимом отношении баронета к любому проявлению эксцентричности и все же ожидал большего сопротивления, чем получил. Сэр Хьюго встретил любимца еще теплее, чем обычно. Провал принял легко, а выслушав подробное изложение причин, побудивших бросить Кембридж и отправиться учиться за границу, некоторое время провел в молчании скорее задумчивом, чем удивленном. Наконец, пристально глядя на Даниэля, он спросил:

– Значит, в конечном итоге ты не хочешь быть англичанином до мозга костей?

– Я хочу быть англичанином, но хочу также знать и понимать иные точки зрения. А главное, я мечтаю избавиться от чисто английского отношения к учебе.

– Что же, все ясно. Иными словами, ты не желаешь становиться похожим на остальных молодых людей. А насчет стремления освободиться от некоторых наших национальных предрассудков мне сказать нечего. Я и сам провел за границей значительную часть жизни и после этого превосходно себя чувствую. Но, ради бога, сохрани английский стиль в одежде и не привыкай к дурному табаку! А еще, мой мальчик, очень благородно проявлять бескорыстие и щедрость, но не заходи слишком далеко даже в добродетели. Нужно знать, где и когда пора остановиться. И все же я не готов согласиться с твоим отъездом. Подожди хотя бы до тех пор, когда я закончу дела в комитете. Тогда я отправлюсь вместе с тобой.

Итак, Деронда осуществил свое желание и уехал из Англии, но не раньше, чем провел несколько часов с Гансом Мейриком в его доме и был представлен матушке и сестрам. Застенчивые девочки ловили и запоминали каждый взгляд молодого джентльмена, которого обожаемый брат провозгласил своим спасителем, недосягаемым героем и вообще славным парнем. Он казался им идеальным, так что, едва Даниэль ушел, младшая из девочек села рисовать и, не обращая внимания на критику двух старших сестер, изобразила его в облике принца Камаральзамана[24].

В конце июля, прекрасным теплым вечером, Деронда плыл на лодке по Темзе. Уже больше года назад он вернулся домой, понимая, что обучение закончено и пришла пора занять свое место в английском обществе. Из уважения к высказанному сэром Хьюго пожеланию и в твердом намерении оградить себя от праздности он готовился заняться юриспруденцией, однако нерешительность в выборе поприща усиливалась с каждым днем. Сейчас, когда он вместе с Мэллинджерами жил в Лондоне, давняя любовь к гребле проявилась с новой силой, так как нигде больше не удавалось найти такого уединения, какое дарила река. У причала в Патни стояла собственная лодка, и когда сэр Хьюго не требовал его присутствия, Даниэль неизменно плавал до темноты, а домой возвращался уже после того, как на небе появлялись звезды. Нет, Деронда не переживал свойственного юности сентиментального настроения – скорее пребывал в созерцательном расположении духа, в большей мере присущего современным молодым людям, а именно искал ответа на вопрос: имеет ли смысл участвовать в жизненной борьбе? Разумеется, я говорю о тех молодых людях, которые могут предаваться праздным размышлениям, имея три-пять процентов прибыли с капитала, отвоеванного кем-то из наиболее практичных родственников. Сэр Хьюго недоумевал, каким образом юноша, представлявший резкий контраст со всем нездоровым и вредным, мог проникнуться идеями, которые не заслуживали никакого внимания и казались ему призрачными иллюзиями. Баронета особенно расстроил тот факт, что Деронда решительно отказался от литературного труда – призвания, способного обратить глупые мысли в деньги.

Энергично работая веслами, в синем сюртуке и кепке, с коротко подстриженными кудрями и густой волнистой бородой, Даниэль лишь отдаленно напоминал «витающего в облаках славы» ангельского мальчика. И все-таки даже тот, кто не видел его с детства, при встрече начинал медленно, но верно узнавать его – возможно, благодаря особому взгляду, названному Гвендолин ужасным, но на самом деле отличавшемуся мягким и благожелательным вниманием. Деронда еле слышно что-то напевал высоким баритоном. Опытному наблюдателю хватило бы одного взгляда на сильную гибкую фигуру и серьезное внушительное лицо, чтобы понять: в нем не следует искать редкого, восхитительного тенора, которым природа неохотно награждает человека без ущерба для прочих достоинств. Руки у Даниэля были большие, сильные – такие изображал Тициан, желая передать сочетание утонченности и силы. Да и лицо также чем-то напоминало образы великого венецианца: та же слегка смуглая кожа, тот же высокий лоб, те же спокойные проницательные глаза. От ангельского облика не осталось и следа: мальчик вырос и превратился в человека вполне земного, мужественного, дающего понятие о высшей человеческой породе.