Лапидот не родился жестоким, а стал таким.

– Это жилище, – начал Эзра, – оплачивается частично за счет щедрости дорогого друга, который поддерживает меня, и частично за счет трудов моей сестры, которая сама зарабатывает себе на жизнь. Пока у нас есть дом, мы не выгоним тебя на улицу, не отдадим на волю пороков. Хотя отец наш нарушил семейный долг, мы признаем свои обязательства. Но я никогда не смогу тебе доверять. Ты сбежал, забрав все деньги и оставив после себя лишь неоплаченные долги. Ты бросил маму, украв у нее дитя и разбив ей сердце. Ты стал игроком, сменив стыд и совесть на неутолимый азарт, и был готов продать дочь – уже продал, да только она спаслась бегством. Совершивший такие поступки человек недостоин доверия. Ты получишь кров, еду, постель и одежду. Мы исполним свой долг, потому что ты – наш отец, но доверия не жди. Ты порочен, потому что сделал несчастной нашу мать. Такой отец – позорное клеймо на наших лбах, однако его положил Всевышний, и даже если бы человеческое правосудие высекло тебя за преступления, а твое беспомощное тело было выставлено перед всеобщим презрением, мы бы сказали: «Это наш отец. Расступитесь, чтобы мы могли унести его с ваших глаз».

Лапидот не смог предугадать, что слова сына поразят его в самое сердце. Как только Эзра умолк, Лапидот упал на стул, спрятал лицо в ладонях и заплакал, как женщина.

Эзра вернулся в кресло и погрузился в молчание, утомленный извержением вулкана чувств, долгие годы хранимых под спудом одиночества и безмолвия. Худые руки дрожали, а чувствовал он себя так, словно шагнул навстречу зову смерти. Сидя на лестнице, Майра уловила знакомые всхлипывания и не смогла остаться безучастной. Открыв дверь, она поспешила к брату и обеими ладонями сжала его дрожащую руку. Эзра ответил на пожатие, но не произнес ни слова и даже не посмотрел на сестру.

Услышав шаги Майры, Лапидот поднял голову, вытер платком слезы и жалобно произнес:

– Прощай, дочь. Отец больше никогда тебя не потревожит. Он заслуживает собачьей смерти и умрет в придорожной канаве. Если бы твоя мать была жива, она бы меня простила, ведь тридцать четыре года назад, под чуппой, я надел ей на палец кольцо, и мы стали единым целым. Да, она простила бы меня и мы провели бы старость вместе. Но я не заслужил этого. Прощай.

Произнеся последнее слово, Лапидот встал, но Майра удержала его за руку и воскликнула не в слезах и горе, а в священном страхе:

– Нет, отец, нет! – Повернувшись к брату, она спросила: – Эзра, ты отказал ему в приюте? Останься, папа, и ни о чем не думай. Эзра, я этого не вынесу. Разве можно приказать отцу: «Уйди и умри»?

– Я такого не говорил, – с усилием ответил Эзра. – Напротив, я сказал, что он может остаться и жить с нами.

– В таком случае ты непременно останешься, отец. Я позабочусь о тебе. Пойдем со мной. – Майра увлекла его к двери.

Именно этого и добивался Лапидот.

Майра привела отца в маленькую комнату внизу и объяснила:

– Это моя гостиная, а за ней есть спальня, которая отныне станет твоей. Здесь тебе будет хорошо. Считай, что ты вернулся к маме и она тебя простила: беседует с тобой через меня. – Эти слова Майра произнесла умоляющим тоном, однако не нашла сил обнять отца.

Лапидот быстро восстановил самообладание и заговорил с дочерью об улучшении ее голоса, а когда миссис Адам принесла ужин, вступил в вежливую беседу, чтобы показать, что непрост, хотя в данное время одежда рекомендует его не лучшим образом.

Ночью – как обычно, лежа без сна – он задумался, сколько денег может быть у Майры, а затем мысленно вернулся в казино, вспомнив методику своей игры и обстоятельства проигрыша.

О своем сыне, исполненном гнева, он не думал вовсе.

Вернувшись из Аббатства и обнаружив в Бромптоне Лапидота, Деронда был неприятно удивлен. Майра сочла необходимым рассказать отцу о Деронде и его дружбе с Эзрой. Того, что Деронда сделал для нее, девушка коснулась вскользь, умолчав о спасении и представив жизнь в семье Мейрик таким образом, чтобы отец решил, будто знакомство произошло именно благодаря этим друзьям. На откровенный рассказ Майра не решилась, поскольку не хотела, чтобы тлетворное дыхание отцовской души коснулось ее отношений с Дерондой. По понятным причинам Лапидот не стал расспрашивать дочь о бегстве в Англию, однако заинтересовался благодетельным, занимающим высокое положение другом.

О новом члене семьи Деронде поведал Эзра и сказал в заключение:

– Сейчас я смотрю на него спокойно и стараюсь поверить, что нежность сестры и мирная жизнь помогут ему держаться в стороне от искушения. Я серьезно поговорил с Майрой и добился от нее обещания не давать отцу денег, объяснив, что на них он не купит ничего, кроме собственной гибели.

В первый раз Деронда пришел в дом на третий день после появления Лапидота. Новый костюм, для которого сняли мерку, еще не был готов, а появиться в старом Лапидот не решился, опасаясь произвести неблагоприятное впечатление. Однако он видел Деронду в окно и был весьма удивлен, как молод человек, способный на серьезную крепкую дружбу и многочасовые занятия с умирающим сыном. Но в результате недолгого размышления Лапидот заподозрил, что истинный мотив странного внимания к семье заключается в любви к Майре. Что же, тем лучше: привязанность Майре обещала отцу больше привилегий, чем холодное отношение Эзры. Лапидот надеялся лично познакомиться с Дерондой и снискать его расположение. Он держался в высшей степени любезно, всеми доступными способами стараясь ужиться с детьми: проявлял внимание к музыкальным занятиям дочери и даже отказался от курения в комнатах, которого миссис Адам не допускала, согласившись выходить на улицу с купленной Майрой немецкой трубкой и табаком. Он был слишком умен, чтобы демонстрировать недовольство решительным отказом в деньгах, который Майра объяснила данным брату торжественным обещанием. Жизнь складывалась вполне приятно, так что можно было подождать.

В следующий свой приход Деронда застал Лапидота в гостиной. Облаченный в новый костюм, тот сидел в комнате вместе с Эзрой, который настойчиво приучал себя терпеть навязанное присутствие отца. Деронда держался холодно и отстраненно: вид человека, сломавшего жизнь жене и детям, вызывал почти физическое отвращение, – однако, ничуть не смутившись, Лапидот попросил разрешения остаться при чтении бумаг из старинной шкатулки и даже помог разобраться в трудном немецком манускрипте, после чего предложил свои услуги в переписывании как этой, так и других рукописей. Он заметил, что зрение Эзры ослабло, в то время как сам он по-прежнему видел хорошо. Деронда принял предложение, подумав, что готовностью к полезному делу Лапидот проявил благое намерение. На лице Эзры также отразилась радость, однако он счел нужным выдвинуть условие:

– Пусть вся переписка проходит здесь, у меня на глазах. Я боюсь, как бы ценные бумаги не пострадали от огня или другой враждебной силы.

Бедный Эзра не мог освободиться от ощущения, что в его доме появился преступник. Не увидев отца за работой, трудно было поверить, что он способен к усердному, добросовестному труду. Однако, выдвинув такое требование, Эзра обрек себя на постоянное присутствие Лапидота в комнате, который, освоившись в доме, потерял первоначальный страх перед сыном и вел себя по старинке: то и дело выходил курить, вскакивал и пускался в рассуждения, потом снова садился и замолкал, переходя на язык мимики и жеста, – а если в комнате оказывалась Майра, по давней привычке вступал с ней в беседу: сплетничал о прошлых делах и знакомых, повторял старые шутки и анекдоты, пересказывал сюжеты пьес. Столь бесцеремонное поведение доставляло Эзре мучительные страдания, поэтому Майра, когда была дома, уводила отца вниз, в маленькую гостиную, и там за ним приглядывала.

Тем временем присутствие Лапидота воздвигло новое невидимое препятствие между Дерондой и Майрой: оба опасались вызвать у него грязные подозрения, причем каждый ошибочно объяснял сдержанность и скромность другого. Однако вскоре Деронду постигло озарение.