Бедная Гвендолин, сама так желавшая стать артисткой, не могла не заметить, что расспросы, которые показались бы ей грубыми, готовая давать уроки еврейка восприняла как дружелюбное покровительство. Как всегда случалось при упоминании Деронды, Майра испытала почтительную благодарность и стремление выразить глубокую признательность.

И сам Деронда, и Ганс, наблюдавшие за парой со стороны, страшно рассердились бы, узнав, что ход беседы заставил Майру признаться в своем бедственном положении. Однако ее речью руководила тонкая деликатность, которую она, возможно, не смогла бы объяснить: чувство, что никто не должен заподозрить в Деронде отношение более пристрастное или интерес менее великодушный, чем это было на самом деле. Ответ доставил Гвендолин огромное удовольствие: она не думала ни о чем, кроме того сочувствия, которое, хотя и в иной форме, получила сама. Поскольку Клезмер сел за рояль, собираясь играть, Гвендолин отошла от Майры в прекрасном расположении духа. В эту минуту она не испытывала ни малейшего предчувствия, что еврейская подопечная мистера Деронды сыграет в ее жизни более значительную роль, чем некое абстрактное совершенствование пения, возможное лишь в том случае, если досуг и настроение позволят брать другие уроки, кроме тех, которые жизнь преподносит по высокой цене.

С присущим ей резким переходом от благоразумной осторожности к смелому удовлетворению минутной фантазии Гвендолин расположилась на канапе, неподалеку от того места, где стоял Деронда. Стоит ли удивляться, что он подошел, чтобы поздороваться, и сел рядом.

Как только Клезмер закончил играть, в зале начались громкие разговоры, под прикрытием которых Гвендолин надеялась побеседовать с Дерондой на волнующую ее тему, однако в этот момент заметила, что неподалеку, прислонившись спиной к стене, стоит мистер Лаш наверняка не случайно. Гвендолин не смогла скрыть гневный румянец, но постаралась придать речи любезное безразличие:

– Мисс Лапидот полностью оправдывает все ваши похвалы.

– Вы чрезвычайно быстро это заметили, – с иронией отозвался Деронда.

– Я еще не успела обнаружить все ее достоинства, которые вы восхваляли, – возразила Гвендолин. – Но думаю, что ее пение очаровательно, да и сама она тоже. У нее прелестное личико. Полагаю, ее ждет большой успех.

Слова Гвендолин вызвали раздражение, и он не хотел на них отвечать. Гвендолин поняла, что вызвала недовольство, но говорить откровенно не позволяло присутствие Лаша. Желая избавиться от нежелательного свидетеля, она решилась на отчаянный шаг и тоже замолчала. Так они и сидели, не глядя друг на друга, и напряженность нарастала с каждой минутой – до тех пор, пока Лаш не ушел.

Гвендолин тут же произнесла:

– Вы презираете меня за искусственные речи.

– Нет, – ответил Деронда, холодно взглянув на нее. – Я считаю, что иногда это простительно, но не думаю, однако, что ваши последние слова были искусственными.

– И все же вам что-то не понравилось, – возразила Гвендолин. – Что именно?

– Такие вещи трудно объяснить словами, – сказал Деронда.

– Полагаете, я не в состоянии их понять? – произнесла Гвендолин с дрожью в голосе. – Неужели я так тупа, что не способна понять то, о чем вы говорите? – В обращенных к нему глазах застыли слезы.

– Вовсе нет, – ответил Деронда, смягчившись. – Однако одного человека поражает то, к чему равнодушен другой. У меня есть масса доказательств вашей понятливости. – Он улыбнулся.

– Но ведь можно чувствовать свои недостатки и не иметь возможности поступать хорошо, – настойчиво произнесла Гвендолин, даже не попытавшись улыбнуться в ответ. – Я начинаю думать, что мы становимся лучше лишь в окружении вызывающих добрые чувства людей. Вам не следует удивляться тому, что есть во мне. Думаю, меняться уже слишком поздно. Я не знаю, каким образом достичь мудрости, о которой вы говорили.

– Из моих проповедей редко выходит польза. Наверное, будет лучше мне вовсе не вмешиваться в вашу жизнь, – признался Деронда, с грустью думая, что история со злополучным ожерельем может привести к игре более жесткой, чем рулетка.

– Не говорите так, – поспешно остановила его Гвендолин, чувствуя, что получила единственный шанс высказать все, что накипело на душе. – Если вы разочаруетесь во мне, я впаду в отчаяние. Ваши слова о том, что я не должна и дальше оставаться эгоистичной и невежественной, придавали мне силы. А если вы жалеете, что вмешались в мою жизнь, значит, разочаровались во мне и готовы меня бросить. Но знайте, что вы могли бы изменить меня, оставаясь как можно ближе и веря в мою способность измениться.

Говоря это, Гвендолин смотрела не на собеседника, а на свой веер, и, едва произнеся последние слова, встала и ушла.

Публика затихла, готовясь вновь услышать голос Майры. И вскоре он зазвучал:

В сознании Деронды этот призыв прозвучал продолжением просьбы Гвендолин… Однако как только музыка смолкла, он поднялся со своего места с мыслью, что миссис Грандкорт преувеличивает его власть над ней.

– Тебе можно позавидовать, – заявил Ганс. – Не каждому дано сидеть на диване с красавицей герцогиней и вдохновенно с ней ругаться.

– Ругаться? – смущенно повторил Деронда.

– О, разумеется, по богословским вопросам; ничего личного. Она объяснила тебе, что и как следует думать, после чего удалилась с восхитительно величественным видом. Я хочу написать ее портрет и портрет ее мужа. Он – настоящий герцог из оперы «Лукреция Борджиа».

Деронде оставалось лишь надеяться, что впечатление, произведенное его разговором с Гвендолин на стороннего наблюдателя, фантастически преувеличено, как и все у Ганса.

Гвендолин, в свою очередь, думала о том, что муж скорее всего за ней наблюдал и, как всегда, нашел, к чему придраться. Внутренний голос подсказывал, что ей не удалось сохранить безупречное самообладание, которое она считала идеалом, однако Грандкорт не сделал ни единого замечания и по дороге домой ограничился кратким высказыванием:

– Завтра среди прочих гостей у нас будет обедать Лаш. Держи себя прилично.

У Гвендолин неистово забилось сердце. В ответ захотелось сказать: «Ты нарушаешь свое обещание», – но не осмелилась. Гвендолин боялась ссоры до такой степени, словно предвидела, что муж способен ее задушить. После долгого молчания она произнесла тоном скорее робким, чем возмущенным:

– Мне казалось, что ты не собираешься возвращать его в дом.

– Сейчас он мне нужен, и потому, будь добра, обращайся с ним вежливо.

Оба замолчали. В семейной жизни может наступить момент, когда даже безупречный муж, бросив курить во время ухаживания, вновь достает сигару, в глубине души зная, что жене придется смириться. Мистер Лаш, если можно так сказать, представлял собой очень большую сигару.

Настало время подготовить Мордекая к откровению, что Майра его сестра и что ему предстоит переезд на новую квартиру. Деронда поделился с миссис Мейрик всем, кроме своих особых отношений с Мордекаем, и теперь она принимала активное участие в поисках подходящего жилья в Бромптоне, неподалеку от собственного дома, чтобы брат и сестра находились под ее материнской опекой. Она старательно скрывала свои хлопоты от дочек и сына. Любое неосторожное слово могло дойти до Майры и возбудить тревожное подозрение, а миссис Мейрик и Деронда желали сначала обеспечить ее независимость. Возможно, миссис Мейрик испытывала двойственное чувство к замечательному, судя по описаниям Даниэля, Мордекаю; несомненно, если она и радовалась предполагаемому счастью Майры, то только благодаря слепой вере в слова Деронды. Болезнь Мордекая возбуждала в ней особую нежность, но как она могла сочувствовать его идеям, которые, по правде говоря, считала не более чем еврейским упрямством? Как могла радоваться появлению в своем узком семейном кругу человека, выражающегося таинственными намеками, подобно шотландским пуританам в романах Вальтера Скотта? Ум ее был лишен прозаичности, однако все романтическое и необычное нуждается в некотором обустройстве в реальной жизни. Мы допоздна читаем увлекательные истории о Будде, святом Франциске или Оливере Кромвеле[75], но обрадуемся ли, если кто-нибудь из них нанесет нам визит или, больше того, объявит себя новым родственником или другом? Это совсем иное дело. К тому же, как и дети, миссис Мейрик надеялась, что страстная приверженность Майры иудаизму медленно, но неотвратимо угаснет, растворившись в потоке сердечного общения с новыми друзьями. В действительности в глубине души она тайно мечтала, чтобы продолжением истории стало не воссоединение с еврейскими родственниками, а счастливое исполнение надежд, которые она с материнской прозорливостью разгадала в душе сына. И вот внезапно появился истовый брат, способный погрузить сознание Майры в бездонную глубину еврейского чувства. Не сдержавшись, она сказала Деронде: