Богатство интонаций, звучавших в ее голосе, свидетельствовало о безупречном актерском мастерстве. В натуре этой женщины все чувства – тем более трагические – принимали драматическую форму. Ее игра отличалась редким совершенством мимики, экспрессии и жестов, однако Деронда об этом не думал, сосредоточившись на словах. Голос и чудесное лицо княгини незаметно проникли в его душу. Единственное, о чем он с благоговейным страхом мечтал, это как можно больше узнать о странном психологическом конфликте его матери, который сопровождал его появление на свет. Чуткая натура не могла пропустить страдание и искренность последних слов, а потому, когда княгиня умолкла и отвернулась, устремив взор в пространство, Деронда не осмелился произнести ни слова. Следовало дождаться, пока она снова заговорит. Случилось это внезапно: княгиня быстро повернулась к сыну и продолжила с новой энергией:
– Сэр Хьюго много писал о тебе, рассказывал о твоем удивительном уме. По его словам, ты понимаешь все куда глубже, чем он в свои шестьдесят лет. Настоящий мудрец. Ты сказал, что рад узнать о своем еврейском происхождении. Я не стану кривить душой и уверять, что изменила свое мнение о еврейской расе. Твои чувства прямо противоположны моим. Ты не благодаришь меня за то, что я сделала. Сможешь ли ты понять мои действия или продолжишь их осуждать?
– Я стремлюсь понять вас всеми силами ума и сердца, – ответил Деронда, твердо встретив острый вопросительный взгляд. – Таков горький противовес моему желанию осудить ваши действия. Вот уже пятнадцать лет я стараюсь понять тех, кто расходится во мнениях со мной.
– В этом ты совсем не похож на своего деда, хотя внешне представляешь его точную копию – конечно, в молодости. Он никогда меня не понимал и думал только о том, как подчинить своей воле. Под страхом отцовского проклятия мне предстояло стать той, кого он называл «еврейской женщиной». Я должна была чувствовать то, чего не чувствовала, и верить в то, во что не верила: испытывать благоговейный страх перед куском пергамента в мезузе над дверью; строго следить, чтобы кусочек масла не попал в мясное блюдо; восторгаться тем, что мужчины надевают тфилин, а женщины нет. Иными словами, видеть мудрость в древних законах, казавшихся мне нелепыми. Следовало любить бесконечные молитвы в безобразной синагоге, соблюдать ужасные посты и постоянно слушать вечные рассказы о нашем народе. Надо было вечно думать о прошлом Израиля, хотя меня это прошлое ничуть не интересовало. Меня привлекал огромный мир: хотелось найти в нем свое место. Жизнь в тени отцовских запретов и предписаний не вызывала ничего, кроме ненависти. Нескончаемые наставления – «такой ты должна быть, такой не должна быть» – с каждым годом давили все отчаяннее. Хотелось жить свободной жизнью, делать то, что делают все, не заботясь о последствиях! А ты рад, что родился евреем! – Голос княгини наполнился горькой язвительностью. – Но это лишь оттого, что тебя не воспитывали в иудейской традиции и ты не знаешь, от чего я спасла тебя.
– Решившись на этот шаг, вы подразумевали, что я никогда не узнаю о своем происхождении? – не удержавшись, спросил Деронда. – Почему же вы изменили свое мнение?
– Да, именно об этом я думала, на этом настаивала. Несправедливо утверждать, что я изменила мнение. Обстоятельства изменились независимо от меня. Я по-прежнему все та же Леонора. – Она коснулась груди. – Здесь прежнее желание, прежняя воля, прежний выбор. Но… – Княгиня плотно сжала губы и продолжила глухо, почти скороговоркой: – Обстоятельства наступают подобно злобному колдовству! Мысли, чувства, ночные видения – это и есть обстоятельства. Разве не так? Я не согласна, но подчиняюсь деспотичной силе. Добровольно мы подчиняемся только любви. Я смиряюсь с неизбежностью увядания, боли, медленной смерти. Могу ли я любить все это? Но я вынуждена выполнить волю покойного отца. Я вынуждена сказать тебе, что ты еврей, и передать то, что он велел.
– Умоляю открыть, что побудило вас в молодости избрать тот путь, по которому вы пошли, – попросил Деронда. – Насколько я понял, дед возражал против вашего стремления стать артисткой. У меня нет подобного опыта, но я прекрасно понимаю тяготы вашей борьбы и могу представить, насколько болезненно вынужденное отречение.
– Нет, – возразила княгиня, покачав головой и решительно скрестив руки. – Ты не женщина и при всем желании никогда не поймешь, что значит чувствовать в себе талант мужчины и в то же время нести узы рабства девушки. «Ты должна соответствовать понятию «еврейская женщина» – только в этом твое назначение. Женское сердце должно обладать раз и навсегда установленным размером, а если оно оказалось больше, то будет сжато подобно ступням китайских девочек. Счастье, как пирог, возможно только по одному рецепту». Так говорил мой отец. Он хотел, чтобы родился сын, а потому видел во мне лишь связующее звено поколений. Сердце его пылало иудаизмом. Он не мог смириться с тем, что христианский мир видит в еврейских женщинах некий материал для изготовления певиц и актрис. Как будто это не делает нас еще более достойными восхищения и зависти! Таков наш шанс освободиться от многовекового рабства.
– Дед был образованным человеком? – спросил Деронда, желая узнать подробности, о которых мать могла не вспомнить.
– О да! – ответила она, нетерпеливо махнув рукой. – Он был уважаемым врачом и хорошим человеком. Не могу этого отрицать. На сцене он выглядел бы великолепно – величественный, с железной волей. Напоминал старого Фоскари из оперы Верди – до того, как тот просит прощения. Но такие мужчины в жизни превращают жен и дочерей в рабынь. Они хотят править миром, но поскольку это невозможно, обрушивают всю тяжесть собственной тирании на души женщин. Однако иногда природа противостоит им: у моего отца не было других детей, кроме единственной дочери, да и та унаследовала его железный характер.
Княгиня приняла величественную позу, словно готовилась отразить очередную попытку посягнуть на ее свободу.
– Твой отец был другим. Он совсем не походил на меня: нежный, любящий. Я сразу поняла, что смогу им управлять, так что, прежде чем выйти замуж, тайно заставила его пообещать не препятствовать моему стремлению стать артисткой. Во время свадьбы отец уже стоял на краю могилы, но давно решил выдать меня замуж за кузена Эфраима. А когда воля женщины так же сильна, как воля обладающего властью мужчины, то приходится прибегать к хитрости. Я знала, что, в конце концов, поступлю по-своему, но для этого надо было изобразить повиновение. Я испытывала благоговейный страх перед отцом – всегда, с раннего детства, и перебороть его было невозможно. Но в то же время я ненавидела свой страх и мечтала открыто проявить волю, однако никогда не могла это сделать. Я не могла даже представить, что отважусь выступить против отца и одержу победу. А рисковать я никогда не умела.
Последние слова прозвучали с трагическим пафосом, после чего княгиня умолкла, как будто сонм воспоминаний помешал продолжить рассказ.
Деронда слушал ее со смешанными чувствами. Сначала откровенная холодность матери оттолкнула его, а ее слова вызвали негодование. Затем он стал смотреть на нее с состраданием и уважением к необыкновенной силе ее характера, как если бы сейчас перед ним сидела не мать, а взывающая к сочувствию посторонняя женщина. И все же сохранить хладнокровие оказалось невозможно: Деронда дрожал при мысли, что последующие слова могут вызвать еще большее отвращение. Очень хотелось попросить, чтобы она ограничилась лишь необходимыми сведениями. А потом пришли восхищение и желание внимательно ее слушать.
– Где жил мой дед? – спросил Деронда, желая навести мать на интересовавшие его подробности.
– Здесь, в Генуе: его предки искони жили в этом городе, – но он побывал во многих странах. Здесь я вышла замуж.
– А вы наверняка жили в Англии?
– Моя мать была англичанкой. Точнее, жившей в Англии еврейкой португальского происхождения. Там отец на ней женился. Определенные обстоятельства этого брака решительно повлияли на мою жизнь: ради женитьбы отец изменил собственные планы. Сестра матери была певицей, но впоследствии вышла замуж за английского купца, партнера генуэзского торгового дома, и переехала сюда. Мама умерла, когда мне было восемь лет, и отец позволял мне подолгу жить у тети и учиться под ее присмотром. Казалось, в то время его вовсе не пугало, что она поощряет мое желание тоже стать певицей. Но в этом проявлялась характерная черта отцовского характера, с которой я потом сталкивалась снова и снова: он никогда не опасался последствий, так как не сомневался, что при желании сможет их предотвратить. Прежде чем тетя уехала из Генуи, я успела получить достаточное образование, чтобы природное дарование певицы и актрисы раскрылось в полной мере. Отец до конца не понимал, что произошло, хотя знал, что меня учили музыке и пению, причем успешно. Это обстоятельство не значило для него ровным счетом ничего: он не сомневался, что я беспрекословно покорюсь его воле. А воля отца требовала выйти замуж за Эфраима – единственного представителя его семейства. Я не хотела выходить замуж. Придумывала всевозможные планы спасения, но, в конце концов, обнаружила, что смогу управлять мужем, и согласилась. Отец умер через три недели после свадьбы, и уже никто не мог мне помешать! – Эти слова княгиня произнесла с воодушевлением, однако после короткой паузы с горечью добавила: – Впрочем, теперь он торжествует. – Она задумчиво посмотрела на сына и заключила: – Ты очень похож на деда, только мягче, но есть в тебе и черты отца. Он посвятил всю жизнь мне: чтобы прислуживать мне, свернул банковское дело и закрыл ломбард, ради меня пошел против собственной совести. Он любил меня так, как я любила искусство. Позволь взглянуть на твою руку. Это кольцо твоего отца.
