Деронда придвинул стул ближе и протянул руку, которая очень походила на миниатюрную руку княгини. Ощутив прикосновение маленькой ладони, увидев рядом лицо, так похожее на его собственное, Деронда дал волю почтительной нежности, возобладавшей над всеми остальными чувствами, и пылко воскликнул:
– Матушка! Допустите в свое сердце всех нас – и живых, и мертвых. Простите каждую обиду прошлого. Примите мою любовь.
Княгиня посмотрела на него скорее с восхищением, чем с нежностью, а потом поцеловала в лоб и печально произнесла:
– Я не отвергаю твоей любви, но сама уже не могу ничего дать.
Она выпустила его руку и вновь откинулась на подушки. Деронда побледнел от осознания, что его любовь отвергнута. Княгиня заметила это и грустно произнесла:
– Так будет лучше. Скоро нам предстоит вновь расстаться, и ты ничего мне не должен. Я не хотела, чтобы ты родился. Я рассталась с тобой по доброй воле. После смерти твоего отца я решила, что не свяжу себя иными узами, кроме тех, от которых смогу легко освободиться. Я была той самой Алькаризи, о которой ты наверняка слышал. Мое имя повсюду пользовалось магической славой. Мужчины наперебой ухаживали за мной. Сэр Хьюго Мэллинджер был одним из тех, кто желал на мне жениться. Он был безумно в меня влюблен. Однажды я спросила его: «Живет ли на свете мужчина, способный из любви ко мне исполнить мое желание и ничего не попросить взамен?» – «Что именно надо сделать?» – уточнил он, и я ответила: «Забрать моего сына, воспитать английским джентльменом и никогда не рассказывать ему о родителях». Тебе тогда исполнилось два года, и ты сидел у него на коленях. Сэр Хьюго ответил, что за такого мальчика готов дорого заплатить. Поначалу он решил, что это шутка, но я убедила его в искренности намерения, и он согласился, что ничего лучше для тебя и твоего будущего невозможно представить. Великая певица и актриса, конечно, королева, однако она не передаст сыну свой титул. Впоследствии я сделала сэра Хьюго опекуном твоего состояния. Да, так я поступила и радовалась удачному исходу. Отец превратил меня в рабыню. Его больше заботило рождение внука, чем мое собственное существование: я для него ничего не значила. Тебе предстояло стать таким же несгибаемым евреем, каким был он; исполнить его желание. Но ты был моим сыном, и пришло мое время решать твою судьбу. И я сказала, что ты не должен знать, что родился евреем.
– Обстоятельства последних месяцев заставили меня с радостью принять новость, что я родился евреем, – возразил Даниэль, снова поддавшись духу сопротивления. – Я чувствовал бы себя лучше, если бы с самого начала знал правду. Я всегда страдал от неизвестности, считая ее постыдной. Но нет позора в том, что твои родители – евреи. Позорно от них отречься.
– По-твоему, я должна стыдиться, что скрыла от тебя твое происхождение? – гневно воскликнула княгиня. – Но мне не стыдно, потому что причин для стыда нет. Я избавилась от еврейских лохмотьев и тарабарщины, заставлявших людей отворачиваться от нас как от прокаженных. Я спасла тебя от яростного презрения, преследовавшего еврейскую обособленность. Я не стыжусь, что сделала это, и до сих пор уверена, что поступила правильно.
– В таком случае зачем сейчас вы нарушили тайну? Последствия вашего поступка никогда не изгладятся. Зачем вы призвали сына и сообщили, что он еврей? – Казалось, откровения матери разбудили в Деронде дремавшее упрямство, свойственное евреям.
– Зачем? Ах, зачем?
Княгиня быстро встала, прошлась по комнате и остановилась перед сыном, который поднялся вслед за ней. Голос ее звучал глухо:
– Я не могу этого объяснить. Я могу только рассказать о том, что есть. Сейчас я люблю религию отца ничуть не больше, чем в молодости. Прежде чем выйти замуж во второй раз, я приняла крещение, чтобы стать такой же, как те люди, среди которых живу. Я имела право это сделать, поскольку не считала себя дикаркой, обреченной скитаться со своим племенем. Я никогда в этом не раскаивалась и сейчас не раскаиваюсь. И все же… – Она подошла к сыну ближе, а потом сделала шаг назад и застыла, словно решившись не поддаваться какому-то благоговейному страху, овладевшему ею. – Во всем виновата болезнь. Я не сомневаюсь, что именно из-за нее мои мысли постоянно переносятся в прошлое. Началось это больше года назад. У меня появились морщины, седые волосы – все пришло быстро. Порою боль напоминает агонию; думаю, так случится и сегодня ночью. Тогда кажется, что вся жизнь, которую я для себя выбрала, вся воля, все мысли покинули меня, оставив наедине с воспоминаниями. Уйти невозможно: боль вцепляется крепко. Детство, юность, день свадьбы, день смерти отца – дальше ничего нет. Потом меня охватывает ужас. Что мне известно о жизни и смерти? Что, если те понятия, которые отец считал «правильными», держат меня с непреодолимой силой? И даже сейчас сжимают горло. Что ж, я поступлю так, как он требовал. Я не могу сойти в могилу, не исполнив его приказа. Я хотела сжечь то, что он мне вручил, но не сожгла. Слава богу, не сожгла!
Заметно устав, она снова откинулась на подушки. Глубоко потрясенный страданиями матери, чтобы думать о чем-то другом, Деронда наклонился к ней и умоляюще произнес:
– Может быть, вам лучше отдохнуть? Давайте продолжим беседу завтра.
– Нет, – твердо отказалась княгиня. – Нельзя останавливаться на половине пути. Часто, когда болезнь дает передышку, я становлюсь прежней, но знаю, что вскоре это исчезнет. Я люблю сопротивляться – и сопротивляюсь, когда есть силы, – но как только силы уходят, какая-то другая правда хватает меня железной рукой, и даже в минуты облегчения, при свете дня, появляются мрачные видения. Сейчас ты сделал мое положение еще хуже, – заявила княгиня с неожиданно вернувшимся пылом. – Но я все тебе скажу. Джозеф Калонимус осудил меня, вменив в вину, что ты вырос гордым англичанином, который презирает евреев. Если бы так!
– Кто такой Джозеф Калонимус? – спросил Деронда, хотя внезапно, с поразительной ясностью вспомнил того патриархального вида иудея, что положил руку ему на плечо во франкфуртской синагоге.
– Какая-то мстительная сила вернула его с Востока специально для того, чтобы он увидел тебя и принялся меня терзать. Он был другом отца и знал и о твоем рождении, и о смерти моего мужа. Двадцать лет назад, вернувшись из Леванта, он пришел расспросить о тебе. Я сказала, что ты умер. Если бы я ответила, что ты жив, он бы взял на себя роль отца и нарушил мои планы. Что мне оставалось, кроме как заявить о смерти сына? Если бы я призналась, скандал оказался бы неизбежным – и все ради того, чтобы покорить ту, которая отказывалась покориться. Тогда я была сильной и могла отстаивать свою волю даже вопреки враждебным нападкам, но я нашла выход без борьбы. Калонимус поверил мне и попросил отдать шкатулку, которую мой отец оставил нам с мужем для старшего сына – его долгожданного внука. Я знала, что в сундуке хранятся вещи, о которых слышала с тех пор, как начала что-то понимать, и которые должна была считать священными. Однажды, уже после смерти мужа, я собиралась сжечь эту шкатулку. Однако мне стало стыдно предавать огню вместилище мудрости, и я передала ее Джозефу Калонимусу. Он удалился в печали, сказав на прощание: «Если ты снова выйдешь замуж и у тебя родится еще один сын – внук моего покойного друга – я непременно передам ему сокровище». Я ответила молчаливым поклоном. Выходить замуж я не собиралась – как и не собиралась становиться той развалиной, в которую превратилась сейчас.
Княгиня замолчала и, откинув голову на подушку, в глубокой задумчивости уставилась в пространство. Мысли блуждали в прошлом, и когда она снова заговорила, ее голос зазвучал с приглушенной печалью:
– И вот несколько месяцев назад Калонимус увидел тебя во Франкфурте, в синагоге. Проследил, как ты вошел в отель, и выяснил твое имя. На свете нет ни одного человека, кроме Калонимуса, которому эта фамилия могла бы напомнить обо мне.
– Это не мое настоящее имя? – спросил Деронда, не скрывая неприязни.
– О, такое же настоящее, как всякое другое, – равнодушно ответила мать. – Евреи испокон веку меняют имена. Семья моего отца приняла фамилию Каризи; мой муж тоже был Каризи. Выйдя на сцену, я стала Алькаризи. Однако существовала одна ветвь нашей семьи по фамилии Деронда. Когда я задумалась, как тебя назвать, сэр Хьюго посоветовал взять какую-нибудь иностранную фамилию, и я остановила выбор на Деронде. Джозеф Калонимус слышал от отца об этих родственниках и фамилия вызвала у него подозрение. Он начал догадываться, что произошло, – словно кто-то нашептал ему правду, – разыскал меня в России, уже сраженную болезнью, и стал гневно упрекать за неисполнение воли отца и лишение сына наследства. Он обвинил меня в том, что я скрыла твое истинное происхождение и дала тебе воспитание английского джентльмена. Что же, все это было правдой, и двадцать лет назад я сочла бы, что поступила правильно, но сейчас уже ни в чем не уверена. Должно быть, Бог стоит на стороне отца. Слова этого человека вонзились в меня, как зубы льва, а угрозы отца разъедали душу и тело. Если я все расскажу, если все отдам, что же еще можно будет от меня потребовать? Я все равно не смогу заставить себя полюбить тех людей, которых никогда не любила. Разве не достаточно того, что я теряла жизнь, которой наслаждалась?
