Но разве она знала подробности истории миссис Глэшер и ее детей? Да, она дала своего рода обещание: «Не стану мешать исполнению вашего желания», – но разве другая женщина, выйдя замуж за Грандкорта, воспрепятствовала бы желаниям миссис Глэшер и причинила бы ей и ее мальчику серьезное зло? Не лучше ли было бы, если бы Грандкорт женился? Чего не смогла бы достичь замужняя женщина, умея утвердить себя и свои права? Так рассуждала Гвендолин, основываясь лишь на одном воображении, ибо знала о браке, то есть о взаимном влиянии, требованиях и обязанностях супругов, столько же, сколько о магнитных токах и законе бурь.
«Мама не смогла правильно себя поставить» – так Гвендолин объясняла печальный опыт миссис Дэвилоу, не сомневаясь, что сама сможет организовать жизнь совсем по-другому. Семейные трудности занимали последнее место в списке тем, которые меланхоличная вдова считала нужным обсуждать с дочерью.
«Интересно, что сказали бы мама и дядя, если бы узнали о миссис Глэшер? – думала Гвендолин, хотя вовсе не собиралась ничего им говорить. – Что сказали бы все вокруг, узнав, что мистер Грандкорт состоял в связи с другой женщиной и она растит его детей?» Когда мы начинаем размышлять о мнении «всех вокруг», очевидно, наши собственные суждения или поколебались, или никогда не играли решающую роль. Вспоминая обо всем, что слышала, Гвендолин пришла к выводу, что «все вокруг» порицали прежде всего незаконных детей, а вовсе не незаконных отцов, и, значит, у Гвендолин не было причин испытывать чувство вины перед миссис Глэшер и ее детьми.
Но мысли о них вызывали беспокойство в ином отношении. Мнение света не могло уничтожить чувство отвращения соединить свою жизнь с сомнительной личностью. Действительно, перед ней никогда не вставал вопрос о любви к Грандкорту. Желательность брака всегда зависела для нее от других чувств, влюбленность оставалась привилегией мужчины, который делал предложение. Гвендолин не считала влюбленность Грандкорта предосудительной, пока не заглянула в его прошлое и не обнаружила там поступков, которые приняла как личное оскорбление.
Отвращение и гнев глубоко засели в ее душе, и хотя последние несколько недель другие тревожные переживания притупили страсти, именно их отголоски привели к твердой решимости не принимать предложение Грандкорта. Сосредоточившись на конкретных словах, которые следовало произнести, Гвендолин даже не думала о том, чтобы изменить намерение. Единственное, что могло вызвать сомнения, это возможность облегчить жизнь «бедной мамы» – искушение, по мнению Гвендолин, весьма серьезное. Но нет! Даже столь веский аргумент не мог повлиять на незыблемость решения. И в то же время мысль, что Грандкорт приедет, чтобы получить отказ, воодушевляла и возвращала утраченные силы. Руки снова крепко сжимали золотые поводья, тело наполнялось живительной энергией, а сознание возвращалось из безысходного уныния, порожденного безжалостным приговором Клезмера. Сейчас Гвендолин Харлет не собиралась выслушивать мнение о своих прелестях, а намеревалась воспользоваться своей неограниченной властью.
Под влиянием этого чувства или какого-либо другого, но сердце неприятно забилось, едва послышался стук копыт по гравию. Спустя минуту мисс Мерри вошла в комнату и объявила, что мистер Грандкорт ждет в гостиной. Долгие часы подготовки и мысленного торжества над ситуацией оказались напрасными: с тем же успехом Грандкорт мог бы застать ее врасплох в минуту полного упадка духа. Направляясь в гостиную, Гвендолин призвала на помощь все самообладание. Встретившись с Грандкортом, она с видом степенной любезности подала ему руку и тихо, медленно ответила на приветствие. Мгновение спустя оба сели в кресла друг напротив друга: Гвендолин – прямо, с опущенным взором, а Грандкорт – в упор глядя на нее. Любой увидевший их пришел бы к выводу, что оба пребывают в состоянии любовного томления. Любовное томление действительно присутствовало: Гвендолин с первой минуты прониклась ухаживанием молчаливого человека, сидевшего на почтительном расстоянии и источавшего легчайший аромат розового масла; Грандкорт также считал, что ухаживает, поскольку придерживался мнения, что его присутствие не может остаться без последствий.
– Не обнаружив вас в Лебронне, я испытал разочарование, – начал он характерным ленивым голосом, в котором сейчас присутствовал тонкий оттенок чувственного волнения. – Без вас это место казалось невыносимым. Настоящая дыра. Вы так не думаете?
– Не могу судить, каким стал Лебронн без меня, – ответила Гвендолин, взглянув на него с некоторой долей озорства. – А со мной он понравился мне настолько, что, если бы смогла, задержалась там дольше, но пришлось срочно уехать из-за семейных неприятностей.
– С вашей стороны было очень жестоко внезапно умчаться в Лебронн, – продолжил Грандкорт, оставив без внимания слова Гвендолин, которой почему-то сразу хотелось ясности. – Вы же знали, что ваш отъезд все испортит: ведь вы были сердцем и душой всего происходящего в Диплоу. Я вам совершенно безразличен?
Было невозможно серьезным тоном ответить «да» и так же невозможно ответить «нет». Но что еще могла сказать Гвендолин? В затруднении она снова опустила глаза и залилась краской. Грандкорт впервые увидел мисс Харлет в таком состоянии и принял смущение за проявление сердечной склонности, однако решил добиться более прямого признания.
– Может быть, вы интересуетесь кем-то другим? Некое влечение или помолвка… Вам следовало бы честно мне рассказать. Стоит ли между нами другой мужчина?
В мыслях мгновенно родился ответ: «Нет, между нами стоит другая женщина». Но как произнести такие слова? Даже если бы Гвендолин не пообещала миссис Глэшер сохранить тайну, обсуждать болезненную тему с Грандкортом не смогла бы. Допустимо ли прервать сватовство, заговорив невозмутимым тоном: «Ваше намерение чрезвычайно лестно для меня, но…» – и так далее? Рыба, получившая предложение быть пойманной и съеденной, могла бы просто отказаться, но что делать, если она уже попала в сеть? К тому же разве хватило бы у нее смелости сразу произнести решительные слова? А потому Гвендолин просто молчала.
– Должен ли я понять, что предпочтение отдано кому-то другому? – уточнил Грандкорт после продолжительной паузы Гвендолин пересилила собственную растерянность и, посмотрев на собеседника, твердо произнесла:
– Нет, – желая, чтобы он понял ответ следующим образом: «Но что из того? Это еще не значит, что я готова принять ваше предложение».
Ко всему, что касалось его самолюбия, Грандкорт был чрезвычайно чуток.
– Я не питаю надежды добиться вас, взяв измором и окончательно надоев, – медленно произнес он. – Поэтому, если мне не на что рассчитывать, скажите об этом здесь и сейчас: я сразу уеду – неважно куда.
При мысли о немедленном отъезде Грандкорта Гвендолин, к собственному изумлению, ощутила внезапную тревогу. Что тогда ей останется? Ничего, кроме прежней тоски. Ей нравилось, что он сидит рядом, а потому пришлось ухватиться за тему, способную оттянуть решающий миг.
– Боюсь, вы не знаете, какая катастрофа нас постигла. В последнее время мне пришлось так много думать о проблемах матери, что все остальные вопросы отошли на задний план. Она потеряла все состояние, и скоро нам придется покинуть этот дом. Я должна попросить у вас прощения за озабоченный вид и излишнюю рассеянность.
Уклонившись от прямого ответа, Гвендолин восстановила самообладание. Она говорила с достоинством и смотрела прямо на Грандкорта, чьи узкие непроницаемые глаза таинственным образом приковывали к себе. Таинственным потому, что многообразная драма между мужчиной и женщиной порою не может быть выражена в определенных словах. Всесильное слово «любовь» не выразит разнообразные оттенки взаимного влечения, так же как слово «мысль» не может объяснить, что происходит в голове вашего соседа. Трудно сказать, на чьей стороне – Гвендолин или Грандкорта – мотивы поведения оказались более запутанными. В этот момент он больше всего желал абсолютной власти над этим удивительным созданием, соединявшим в себе девственную невинность и кокетливое озорство. Осознание того, что избраннице известны факты его прошлого, заставившие сбежать от него, только побуждало Грандкорта победить ее антипатию: он твердо верил в собственное торже-ство, – а Гвендолин – ах, достойное сожаления равенство в стремлении властвовать! – подобно жаждущему воды страннику в пустыне поддалась неодолимому предчувствию, что в любви этого человека единственное избавление от беспомощной покорности безжалостной судьбе.
