Отвлекшись на Самсона и Ларису, Миша перестал смотреть на Николая. Не видел, заметил ли тот, что происходит. Но — повернуться к другу и что-либо ему сказать Кедров не успел, поскольку тут же две вещи произошли одновременно. Ну, или с разницей в долю секунды, быть может.

Во-первых, раздался звук пистолетного выстрела, какой ни с чем нельзя было спутать. Миша отлично знал: именно такие раскатистые хлопки издают при стрельбе табельные «ТТ» сотрудников НКВД СССР. И у себя за спиной, даже не оборачиваясь, Кедров уловил желто-оранжевую вспышку.

А, во-вторых, он увидел, как у того француза, который наставлял своё оружие на Лару, мушкетон вдруг вывернулся из рук — будто сам собой. И отлетел куда-то во тьму, к стене Сухаревой башни.

2

Николай, готовясь к ночной операции, надел наплечную кобуру прямо под уланский мундир. И теперь выхватил пистолет раньше, чем успел понять, что возле башни произошло. Если бы стал раздумывать — уж точно ничего не успел бы предпринять. Он и так оказался перед дилеммой, на решение которой у него и мгновения не оставалось. Со своего места он не мог при помощи телекинеза выбить оружие у обоих французов: тот из них, кто нацелил ружьё на упавшего Самсона, закрывал своим корпусом другого караульного — шагнувшего к Ларе. Если бы Николай даже и выбил оружие у «давыденковского» стрелка, это делу не помогло бы: второй кирасир всё равно остался бы вне поля видимости.

И Скрябин, вскинув «ТТ», сделал единственный прицельный выстрел: в голову того кирасира, который почти упирался штыком в грудь Самсона. На французе была каска, и она, быть может, отчасти погасила энергию пули. Однако кирасир всё равно стал заваливаться набок, и Николай смог увидеть ствол мушкетона, направленного на Лару.

Сам второй стрелок стоял слишком близко к девушке, и стрелять в него Скрябин не рискнул бы, хоть это уже и не имело бы значения: он и единственным выстрелом выдал себя. Снявши голову, по волосам не плачут. Но — зато применить свой дар Николаю теперь ничто не мешало. И он выдернул ружьё со штыком из рук второго француза ещё до того,как смолкло эхо пистолетного выстрела.Сделал это раньше,чем рухнул наземь первый француз — который в последний момент попытался замедлить своё падение мушкетоном со штыком, как если бы его оружие было подобием лыжной палки.

Давыденко так резко подался от кирасирского штыка в сторону, что кивер слетел с его головы. Но Николай невольно вздрогнул:ему всё же показалось, что двигался Самсон недостаточно быстро. Однако тот уже поднялся на ноги, вырвав перед тем ружьё из рук упавшего француза. А затем развернул мушкетон прикладом к себе и нанес два молниеносных колющих удара штыком. Один явно угодил в горло того караульного, который до этого целился в Лару: Давыденко нашел место, не защищенное кирасой, и солдат-караульный завалился навзничь. А второй удар пришелся куда-то вниз. Очевидно, по тому из кирасир, в чью каску попала пуля из «ТТ». И теперь-то уж наверняка он был повержен насмерть. А Самсон тут же отбросил допотопное ружьё, из которого всё равно можно было выстрелить всего один раз. И, шагнув к Ларе, которая при виде происходящего будто оцепенела, схватил её затянутую в перчатку ладонь. А затем развернулся — посмотрел в ту сторону, где, как он знал, должны были находиться Скрябин и Кедров. Явно надеялся получить указание, что делать дальше.

И Николай видел лишь одну возможность. Он не сомневался, что Давыденко помнит: поперек Сретенки, перед поворотом в Панкратьевский переулок, натянут сейчас тонкий трос, под который следует поднырнуть. Так что — их с Ларой отходу ничто не должно было помешать. Даже несмотря на то, что из караульного помещения Сухаревой башни высыпало на улицу полдюжины других кирасир, явно привлеченных возникшим шумом.

— Самсон, Лара, бегите! — закричал Скрябин так громко, как только мог. — Мы вас прикроем!

А Кедров тут же выхватил свой пистолет из кобуры: никакие дополнительные указания Мишке не требовались.

Но Давыденко то ли не услышал своего командора, то ли решил, что есть варианты получше. Ведь у него имелось при себе его собственное табельное оружие. И все восемь патронов должны были оставаться у него в обойме. Так что бывший лейтенант госбезопасности отпустил Ларину руку, задвинул девушку себе за спину, а затем выдернул из-под форменной уланской куртки, из такой же наплечной кобуры, какая была у Скрябина, свой «ТТ». Из которого моментально открыл стрельбу по выбегавшим из башни людям.

«Ну, теперь уж точно весь мой план полетел псу под хвост!», — только и подумал Николай. Впрочем, он сам же его туда и отправил — когда сделал то, от чего категорически предостерегал своих рекрутов: начал стрелять. И не имело значения, что у него не оставалось выбора. Сути произошедшего это ничуть не отменяло.

Давыденко же — следовало отдать ему должное — принял в расчёт, что на тех, кто караулил цесаревича Александра, были кирасы. Конечно, при стрельбе с близкого расстояния пистолетная пуля могла их пробить, однако Самсон рисковать явно не хотел. И сделал шесть подряд выстрелов, метя выбежавшим кирасирам по незащищённым рукам. Причём, судя по тому, как начали падать наземь вскинутые французами мушкетоны, ни разу не промазал.

И, отстрелявшись, Давыденко повернулся к Ларе — что-то коротко ей сказал. Но девушка только помотала головой. А потом указала рукой куда-то вниз.

Николай проследил, куда она смотрит, и у него на миг перехватило дыхание. Уланские форменные бриджи Самсона были красными, как и куртка. Разве что — с темно-синими лампасами. Из-за этого, да ещё — из-за слабого освещения, Скрябин и не уразумел сразу, что случилось. Но теперь, когда кровавое пятно на бедре Самсона расползлось так, что и лампасы захватило, Николай понял всё. Ему не померещилось давеча, что Давыденко промедлил, когда откатывался в сторону при падении подстреленного кирасира. Французский штык пропорол-таки Давыденко ногу. Бежать он не мог. А Лара не пожелала пуститься в бегство одна.Хотя её присутствие только усложняло всё: она становилась ещё одной потенциальной мишенью для французских солдат.

И,едва Скрябин подумал об этом, как из башни — с ружьями наперевес — высыпало ещё полдесятка охранников.

— На землю! Падайте! — закричал Николай так, что ему померещилось: он сорвал себе голосовые связки.

Моментально ему вспомнилась та девчонка на Моховой улице, которая должна была отнести гранату Талызину-второму. И будто воочию Скрябин увидел, как она падает лицом вниз, и как из её раскрывшегося короба выкатываются на мостовую румяные пирожки.

Но — нет: Самсон хоть и упал на землю, прикрывая собой Лару, однако сделал это раньше, чем новые кирасиры открыли стрельбу. Французам явно помешали их собственные подраненные товарищи, что толпились прямо за порогом. А один из стрелков ещё и запнулся о ноги того караульного, которого Давыденко приласкал штыком. Так что сам упал носом вниз — и, видно, не слишком удачно: не встал после этого.

Ещё двоих Николай тут же разоружил таким же манером, как и того, кто до этого целился в Лару. А двое оставшихся тут же отступили обратно в караульное помещение — вместе с теми, кого до этого подстрелил Давыденко. Так что — стрельба на время стихла, и Скрябин, переведя дух, собрался уже крикнуть Самсону и Ларе (Если горло не откажет…), чтобы те перебежками двигались к ним: к остаткам Земляного вала. И тут — посмотрел наверх. После чего дыхание у него перехватило во второй раз. Всё, что он смог — это просипеть, обращаясь к Мишке:

— Крикни Ларе и Самсону, чтоб бежали сюда — на получетвереньках! И прикрой их огнём, если что.

Сам же он только и мог, что смотреть, не отрываясь, на выбитое окно в третьем этаже башни. Туда, где на подоконник уже взгромоздился высокий светловолосый мужчина, с заметным трудом удерживавший на весу громоздкий предмет: развернутую китайскую ширму.

«Зря я беспокоился о том, что цесаревич не найдёт мою записку! — подумал Николай, а потом прибавил с очень неуместным мысленным смешком: — Надо было написать, чтобы он бумажку разжевал и проглотил — глядишь, и потратил бы на это лишние пять минут!..»