«Ну, от них-то было бы избавиться не так уж трудно!» — подумал Николай, заметив, как всё это скопище мнимых летучих мышей слегка подалось назад, когда Самсон бесцеремонно выдал очередную порцию мата.

А затем — Скрябин вдруг увидел, что за спиной у Ксафана замаячило существо куда более крупное, чем сам круглоголовый демон: создание с туловищем волка, змеиным хвостом и головой ворона. При дыхании оно исторгало синеватое пламя. И в свете его в раскрытом клюве демона были отлично видны зубы! То ли волчьи, то собачьи. Причём, чтобы окончательно поглумиться над законами природы, все они являлись клыками — без какой-либо дифференциации. И пламя своё этот монстр изрыгал не впустую. Он направлял его на оконные стёкла; и, судя по тому, что контуры демонов за этой частью окна казались будто размытыми, стекло начинало уже плавиться от немыслимого адского жара.

Узников щербатовского особняка пока выручало лишь то, что рамы в окнах стояли двойные. Но — Николай видел в затемнённом окне отражения князя и своих друзей. И хорошо понимал, какая жуть пробирала их. Все они выглядели будто оцепеневшими: одинаково морщились, глядя на кривляние заоконных тварей, однако явно не в силах были отвести от них взгляд. Лара прижимала ко рту раскрытую ладонь. Князь Григорий, напротив, стоял, держа руки по швам; и было заметно, как часто и прерывисто он дышит. Миша Кедров отступил на полшага и тёр ладони одна о другую, словно испачкался в чём-то липком. Самсон продолжал едва слышно материться, но его при этом кадык его ходил ходуном: было понятно, что он то и дело сглатывает слюну.

И только Михаил Афанасьевич стоял более или менее спокойно. Да, он хмурился, чуть склонив голову к одному плечу, однако на тварей за окном взирал с таким выражением, с каким натуралист взирает диковинных представителей фауны, впервые им увиденных. «Он пытается их распознать! — подумал Николай. — Ведь наверняка же он изучал труды по демонологии, когда писал свой роман! Интересно, он догадался, кто такой этот новенький?»

Сам-то Скрябин отлично понял, кем был волк с вороновой головой, пытавшийся расплавить оконное стекло. Сюда заявился демон по имени Амон — тезка древнеегипетского бога. Из чего вывод напрашивался только один: некий консультант с копытом не ограничился одним лишь Ксафаном. Не постеснялся пригласить в Москву и других высокоранговых представителей инфернального царства.

И догадка Николая тут же нашла подтверждение.

Слева — с той стороны, где в княжьем доме должна была располагаться столовая — к окнам кабинета неспешно подплыло ещё одно создание. Оказавшееся настолько громадным, что поначалу Николай сумел рассмотреть лишь нижнюю его часть: четыре мохнатые лапы, покрытые густой чёрной шерстью. Формой они походили на тигриные, однако завершались раздвоенными копытами, как у быка. А потом зверь начал плавно спускаться вниз, и в поле зрения Николая попало сперва его чёрное туловище, затем — голова.

«Так вот почему дамы Щербатовы так кричали!..» — только и подумал бывший старший лейтенант госбезопасности.

Исполинское чрево парнокопытного демона выглядело раздутым, как у анаконды, проглотившей разом добрый десяток кроликов. Его гротескный детородный орган заставлял вспомнить античные статуи бога Приапа. Или, быть может, изображения легендарного критского быка, с которым совокуплялась Пасифая, жена царя Миноса. А башка инфернального зверя походила одновременно и на кошачью морду, и на голову ящерицы. Но этого было мало! На груди у существа белело совершенно человеческое лицо — на котором застыло выражение жадного сладострастия.

— Бегемот! — услышал Скрябин у себя за спиной потрясенный возглас Михаила Афанасьевича. — Так вот как этот демон выглядит в действительности!.. Пожалуй что, я сильно его приукрасил.

И Булгаков издал смешок, смысл которого наверняка понял один лишь Николай. Только он, единственный из присутствующих, читал рукопись романа Михаила Афанасьевича, которая до сего дня нигде опубликована не была. И возникало смутное сомнение: опубликуют ли её хоть когда-нибудь в Союзе ССР? Но — да: пронырливый черный котяра, который в романе Михаила Афанасьевича действовал, был куда симпатичные, чем то чудище, которое предстало сейчас их взорам. Однако Мастер идентифицировал его верно: то был демон по имени Бегемот.

Между тем князь Щербатов, который не порывался более никуда бежать, произнёс потрясенно:

— Пандемониум! Прямо как в «Потерянном рае» Мильтона!

С этими словами он рухнул в кресло, что стояло возле его письменного стола. Но так и не оторвал взгляда от оконных стекол, за которыми бесновалась нечисть. Скорее всего, Григорий Алексеевич уразумел, что спешить в столовую более нет смысла: те, кто так напугал его домочадцев, уже переместились сюда. Потому и бормотал сейчас по-английски строчку уже не из Мильтона, а из Шекспира:

— Hell is empty and all the devils are here!1

А Николай подумал: сейчас ему придется изрядно шокировать пожилого князя, любителя классической литературы.

— Вот что, Самсон, — сказал бывший старший лейтенант госбезопасности. — Сейчас ты заберешься на подоконник и откроешь форточку. Только одну — внутреннюю. Ту, что обращена на улицу, не трогай. А потом ты наберешь в лёгкие побольше воздуху. И начнешь так громко, как только сможешь, этих сволочей заоконных материть.

— Колька, ты в шутки решил пуститься, что ли? — возмутился Миша Кедров. — Вот уж сейчас…

Но тут же он перехватил взгляд своего друга и умолк на полуслове. Явно понял, что тот и не думал шутить. Да и у Давыденко сомнений на сей счёт, похоже, не возникло. Не задав ни единого вопроса, он подошёл к тому из окон, за которым виднелись глумливая морда Бегемота, взялся за оконную ручку и полез на подоконник.

— Что вы себе позволяете, господин Скрябин, в моём доме? — произнес князь Щербатов — но настолько вяло, что понятно было: свой вопрос он задаёт исключительно для проформы.

Сейчас владельца особняка в Копьёвском переулке явно волновало иное: он как завороженный глядел на мелких демонов, которые продолжали закапывать его дом.

Михаил же Афанасьевич лишь коротко кивнул, услышав, что сказал Скрябин. А вот Лара покачала головой — хотя и не подумала негодовать. Уж кто-кто, а она, написавшая в недавнем прошлом работу по инфернальной мифологии славянских народов, не могла не знать о поверьях, касавшихся матерной брани. Но сейчас в её эффективность, похоже, девушка ни в малейшей степени не верила.

— Я не думаю, что это… — начала было она говорить.

Но Николай быстро встал перед ней и поднес палец к губам. А когда Лариса примолкла, взял с письменного стола князя чистый лист бумаги и остро отточенный карандаш. Больше он не собирался ни слова произносить вслух.

Михаил Афанасьевич явно понял его намерение. Схватив Скрябина за локоть, он указал взглядом на окно и показал жестом: спрячьте то, что будете писать!

— И то верно… — пробормотал Николай, а затем развернул одно из кресел так, чтобы, сев в него, оказаться к окнам спиной.

Не стоило выяснять, знали эти твари русскую грамоту или нет.

И, пока Самсон, вставший на подоконник обеими ногами, оглушительно костерил демонов, осадивших княжеский дом, Скрябин скорописью делал записи. Точнее — писал инструкции. Он, как и Лариса, не рассчитывал на то, что столь примитивным способом — при помощи площадной брани — им удастся одолеть возникший за окнами пандемониум. Однако краем глаза Николай видел: мелкие бесы — tentatores et insidiatores — перестали подбрасывать новую землю к оконным стёклам. И теперь взмахивают своими перепончатыми крыльями примерно в полуметре от них. Да и три их руководителя — Ксафан, Амон и Бегемот — чуть поддались назад. И вид у них был такой, будто перед ними оказалась лужа нечистот, в которую они боятся наступить.

Да, Николай Скрябин осознавал: скорее всего, смущать демонов нецензурная брань будет недолго. Даже бесовские твари быстро ко всему приспосабливаются — не только люди. Но ему, чтобы реализовать его план, требовалась всего лишь небольшая временна́я фора. И он всем сердцем надеялся, что сумеет её получить.