Он утонул в её глазах. Утонул настолько, что даже забыл, что собирался сделать. Какие они у неё синие — как два озера! Маленькие крапинки внутри глаз напоминали камни. Местами проскальзывала зелень, будто через прозрачную воду были видны водоросли.

Неизвестно, сколько они так стояли, но Андрей Власович просто поплыл. Он даже сам не понял, что на него нашло. Очнулся только тогда, когда второй рукой обнял её за талию, а губами коснулся ее приоткрывшихся от возмущения губ…

Андрей Власович проснулся и резко сел в кровати. Капли пота выступили на висках, дыхание было тяжёлым и прерывистым. Что это такое? Какой безумный сон! Он же… эту женщину поцеловал! Её — своего лютого врага! Этого не может быть…

— Нет… — он тряхнул головой, и копна непослушных волос разлетелась по плечам.

Он вскочил с кровати, подбежал к углу, где стояли миска и кувшин с водой. Вода была холодной и бодрящей. Он поспешно умылся, словно смывая остатки наваждения.

— Безумец… — пробормотал себе под нос. — Настоящий безумец…

Она же монстр. Он знал это слишком хорошо. И если сейчас она затаилась, значит, готовит нечто ещё худшее. Сколько раз она кричала ему проклятия в лицо! Сколько раз мстила — мелко, ядовито, зло и мелочно! Бесчисленное количество раз он видел, как её лицо искажает самодовольная злоба…

И то, что теперь соседка изменилась — разве это что-то значит?

Плечи его опустились. Он чувствовал опустошение.

Нет, нельзя отрицать — Пелагея стала другой. Совсем другой. Но ведь так не бывает, правда?

А вместе с этой переменой пришло нечто страшное — она начала ему нравиться. Нравиться так, что до сих пор тянуло в паху. И это было… пугающе.

Он больше не сомкнул глаз. А с утра ждал её с нетерпением — хотел заглянуть в глаза и понять: какая она на самом деле, будто мог заглянуть в ее мысли одним взглядом…

Но пришла не Пелагея. Пришла её дочь — старшая. Высокая, худощавая, со строгим взглядом. Совсем не похожая на мать, но в этом и было её особое достоинство.

Она поздоровалась сухо, как взрослая, и спокойно сказала:

— Сегодня мама не сможет прийти.

Андрей Власович нахмурился:

— Почему?

— Она в деревне своих владений. Срочное дело.

Он нахмурился ещё больше:

— Проблемы?

— Если и проблемы, мама всё решит, — спокойно ответила девочка, опустив глаза.

Он удивился. Умная. Не по годам. Сказала ровно столько, сколько нужно, не больше. И ясно дала понять: в чужие дела не лезьте.

Уважаем.

И всё же — внутри шевельнулось недовольство. Не оттого, что Пелагея не пришла… а оттого, что он не увидит её.

Андрей Власович отпустил девочку и начал метаться по комнате, захлёбываясь своими мыслями.

А потом пришла мысль — ребёнка надо было угостить. Конечно, у него не было детей. Он не привык к таким проявлениям, вот и не подумал сразу. Но ведь видно же — они бедствуют, так что…

— Иван! — крикнул он слуге. — Догони девочку. Передай ей немного провизии. Всё, что есть хорошего сейчас в наличии на кухне — отдай с собой.

Слуга метнулся исполнять приказ, а Андрей Власович сразу засомневался в своей добродетели. Пелагея — гордая женщина. Может вспылить, поняв его милосердный жест превратно…

Но… может это и к лучшему? Пусть покажет своё настоящее лицо.

Эта мысль немного успокоила. Хотя какой там покой?

Целый день он думал о ней. Она врывалась в его разум без спросу, властно, по-хозяйски.

Стоило закрыть глаза — снова всплывал сон: её глаза, похожие на озера, в которых, наверное, куча утопленников, запах ее кожи, от которого кружилась голова, мягкость губ…

Андрей Власович вздохнул обречённо.

— Безумие!!! — повторил в сотый раз.

Нет, так нельзя больше. Пусть завтра придёт в последний раз — и всё. Он не должен её больше видеть. Будем считать, что долг она вернула. Исчезнет из его жизни — исчезнут и чары…

Я вернулась домой, выжатая досуха. Рука болела, в голове гудело. Но, едва переступив порог, я пощипала щёки и расправила плечи. Детям не должно быть видно, насколько мне плохо. Я — их опора.

С улыбкой, через силу, пошла на кухню.

Когда вошла, замерла от изумления: на столе стояла огромная корзина, ещё больше той, что я сама притащила на днях. И в ней было… богатство. Еда — да такая, о которой мы уже забыли: белый хлеб, копчёная ветчина, зелёные яблоки, сыр, орехи и… даже сахар.

Дети обернулись. Лера подбежала, сияя:

— Мама, представляешь? Сосед дал Вале эти продукты! Он добрый! Давай дружить с ним! Мне он нравится!

Слово «сосед» отрезвило. От него? Он что — посочувствовал?

Не вяжется. Он же — тот, кто унижал меня, мстил, вредил. Он же — камень, а не человек. А теперь… такая добродетель?

Хотя… к нему же приходила Валя. Наверное, он пожалел ребёнка. Всё стало ясно. Но почему противный осадок в душе?

Наверное, хотелось бы, чтобы и ко мне Андрей Власович относился по-человечески, а не как к собаке, которая ему задолжала…

Я разозлилась. Нет уж, пусть катится. Пусть топчется в своём высокомерии. Мне его уважение не нужно!

Попыталась поесть. Но не смогла. Только чашка простокваши кое-как была выпита. Всё остальное — нет. Не съела ни крошки.

Отправилась к себе отдохнуть, но утром проснулась с ознобом. Размотала повязку — рана выглядела не лучшим образом, хотя воспаление, кажется, перестало распространяться. Я повторила все прежние манипуляции: промыла, обработала и замотала руку чистой тканью. Попрощавшись только с Фросей, направилась в поместье к соседу.

Правда… по дороге вспомнила, что не позавтракала: отбило вообще всякий аппетит. Скверно! Но ничего уже не поделаешь…

Андрей Власович встретил меня в холле. Смотрел прищуренным, внимательным взглядом, демонстративно скользя глазами к моей повязке. Я напряглась — что ему нужно на этот раз?

— Мне нужно поговорить с вами. Пройдите в кабинет, — сдержанно, но властно указал он на дверь.

Я вздёрнула подбородок повыше, изо всех сил стараясь не показать слабости. Приподняв длинные юбки, я шагнула в нужном направлении.

Когда мы вошли в кабинет, Андрей Васильевич закрыл за собой дверь и стремительно подошёл сзади, заставив меня вздрогнуть.

— Мне нужно узнать состояние вашей раны, — строго произнёс он.

Похоже, ради этого он меня и позвал. Я развернулась и посмотрела на него с открытым возмущением.

— Это совсем не обязательно. Я справлюсь со своими проблемами сама.

— Вы будете плохо работать, если заболеете, — напряжённо сказал он. — Показывайте. Немедленно!

Мне его командный тон совершенно не нравился, но он вдруг схватил меня за руку, и я невольно вскрикнула. Наши лица оказались слишком близко друг ко другу, и я застыла, как мышь перед удавом.

Глаза его показались мне чёрными, как ночь.

Перехватило дыхание, по коже поползли мурашки…

Что происходит? И вдруг мужчина начал медленно наклоняться, будто собираясь меня поцеловать…

И в этот момент резко потемнело в глазах, зашумело в ушах — и я совершенно неуместно начала заваливаться в обморок.

Последняя мысль, мелькнувшая в сознании, была лёгкой и дерзкой: интересно, когда тебя целует такой холодный мужчина, это приятно или отталкивающе? Жаль, не успела это проверить…

Хотя о чем вообще???…

Очнулась от ощущения чего-то холодного на губах. Услышала тихий голос:

— Осторожно! Она должна сделать глоток…

Голос был знакомый, мужской, колоритный. Не сразу поняла, кому он принадлежит. Рядом ахнула какая-то девица, и ощущение холода прошло.

Я приоткрыла глаза и уставилась перед собой мутным взглядом.

— Госпожа очнулась, — сказала девица кому-то.

— Спасибо, Софья, ты можешь идти, — произнёс радостный мужской голос.

Точно — это же голос Андрея Власовича. В памяти всплыл последний эпизод нашей встречи, его склоненное надо мной лицо и губы в непосредственной близости от моих, и я вздрогнула.