Девочка лишь кивнула, не в силах даже вымолвить и слова. И мгновенно уснула прямо здесь. Немного растерявшись, я подняла её на руки и отнесла на койку, которая находилась в соседней комнате. Укрыла шалью и вернулась к Вале.

Так, мне нужна горячая вода.

Пришлось бежать за ней на кухню. Там я засыпала в кружку липу, сушёную малину, мяту и мелиссу, залила кипятком. Запахло детством. Бабушка одобрила бы.

Пока лекарство настаивалось, я развела немного воды с уксусом, смочила тряпицу и вернулась к Вале. Начала осторожно растирать лоб, виски, шею, подмышки, запястья, ступни. Её тело по-прежнему горело, хотя, как мне кажется, температура начала понемногу падать.

Брови девочки дёрнулись, дыхание участилось.

Я присела на край кровати, попыталась заглянуть ей в горло, раздвинув пальцами губы. Кажется, покрасневшие миндалины. Ангина? Или всё же тонзиллит? Господи, чем лечить? Ах да, помню — хороший рецепт: горячее молоко с чесноком для полоскания. Надо будет найти.

Валя зашевелилась и открыла глаза. Уставилась на меня с недоумением и испугом. Я даже удивилась. Лера встретила мать с невероятной радостью, а Валя смотрела настороженно. С тревогой. С ожиданием подвоха.

В этот момент меня осенило. Валя боялась Пелагею. Наверное, потому что она старше и гораздо больше понимает. Потому что прекрасно видела, что из себя представляет эта женщина. В её жизни мать была не утешением, а настоящей проблемой. Ну да, старшие дети всегда знают больше, чем должны.

— Всё хорошо, — прошептала я осторожно. — Ты поправишься. Всё будет в порядке.

Она продолжала смотреть, настороженно изучая, а потом едва заметно кивнула. Я напоила её несколькими глотками настоя, укрыла, села рядом и находилась до тех пор, пока она снова не уснула.

В комнате похолодало, потому что дело шло к ночи. Заглянула в камин — он давно был не топлен. В доме стояла влага, сырость, остатки прежней зимней промозглости. Хорошо, что хоть сейчас весна. Если бы был январь — было бы невыносимо.

Спустилась на кухню, почти волоча ноги. Там сидела экономка. Как только я плюхнулась на стул, она поставила передо мной тарелку.

— Что это? — удивлённо спросила я, разглядывая густое и серое нечто.

— Овсяный суп с овощами, — пожала плечами старуха. — Картофель почти закончился, мяса нет. Я использовала остатки бульона с прошлого раза.

Суп выглядел уныло. Но я силой начала есть. Медленно, неторопливо, подперев тяжёлую голову рукой.

Вот так выглядит жизнь, в которую ввергла меня эта мымра. Вся в хлам. Проблем — не оберёшься. И это только то, что всплыло. А если есть ещё что-то?

Ложка за ложкой — и тепло растеклось по пустому желудку. Ему, в сущности, всё равно, что туда засунуть, лишь бы нутро было набито.

Наконец доела и медленно поднялась на ноги.

Пойду-ка я спать. О проблемах подумаю завтра. Сегодня я спасла этих детей. Пока что этого достаточно.

Нашла ту самую комнату, в которой очнулась. Здесь всё было по-прежнему — прохладно, пыльно, неприятно.

Не раздеваясь, плюхнулась в кровать. Одеяло показалось таким сырым и неприятным, что я вздрогнула. Но на самом деле мне было всё равно.

Закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Но это было только начало. Покой нам только снится.

Потому что во сне меня ждала она — невыносимая, неугомонная и непробиваемая Пелагея…

Как я уже сказала, уснула я крепко, но, увы, ненадолго. Как только провалилась в тёплую дремоту, словно кто-то дёрнул за цепочку медальона — и я оказалась в какой-то кромешной тьме.

Мир вокруг был расплывчатым, тусклым, без красок, а вот Пелагея выглядела чёткой и резкой, как само воплощение тьмы. Она стояла посреди пустоты, сверкая глазами, как бешеная кошка. Волосы растрёпаны, губы перекошены, бретельки платья спущены с плеч. От неё буквально веяло злобой.

— Что ты себе позволяешь?! — заорала она в своей обычной манере. — Что ты творишь, мразь?! Я тебя вызвала, чтобы ты делала то, что велено, а ты что вытворяешь? Носишься с детьми, как курица! С мужиками сюсюкаешься! Забор собралась двигать! Ты совсем спятила?!

От такого напора я невольно отшатнулась. Понимала, что это всего лишь сон, но всё же было такое ощущение, будто я стою перед самим демоном.

— Ты вызвала меня, — начала я максимально спокойно, — чтобы я разрешила твои проблемы. Вот я их и решаю. Так что нечего здесь командовать.

— Тихо! — взвизгнула она. — Ты не имеешь права разговаривать со мной таким тоном!

— А ты не имеешь права угрожать, — ощетинилась я, сжав кулаки. — Я тебе не рабыня, ясно?

Её голос перешёл в фальцет:

— Это моё тело. Я ещё вернусь в него! А ты… а ты не вернёшься никуда!

Я презрительно фыркнула. Такие угрозы мы уже слышали. Однако Пелагея тут же выпрямилась, и на лице её появилась нахальная улыбка.

— Нет, я сделаю кое-что получше, — проговорила она тихо, с леденящей ясностью. — Я сделаю так, что твои родители в твоём мире умрут. Медленно, мучительно и очень страшно.

Я замерла.

— Откуда ты знаешь о моих родителях?

Пелагея ухмыльнулась ещё гаже. Произнесла не спеша и с большим удовольствием:

— Я получила доступ к части твоей памяти и жизни. Какое же у тебя было унылое существование! Ты самая настоящая челядь! Вот ты кто! И вообще, — продолжила она издевательским тоном, — что за порядки в твоём мире? Аннулировали аристократию? Да вы с ума сошли! Есть люди высшего сорта и низшего. Аристократия — это цвет нации. А ты, холопка, обязана служить таким, как я! Ты здесь никто. Да и там тоже — пустое место.

Внутри меня всё задрожало от ярости. Отчаянно захотелось выцарапать ей глаза.

— Так что не думай, что имеешь хоть какое-то право на самостоятельность — добавила Пелагея. — Забудь. Ты — всего лишь мой инструмент. Понятно тебе?

Я молчала, а безумица продолжила:

— Это моя земля. Забор не трогать. Тронешь — исполню своё обещание, имей в виду. Ах да, тому скупердяю, что долг требовал, можешь дать пару монет, но не больше. Тяни время. Пусть терпит.

Замолчала. Но тут же прищурилась и выдавила ещё кое-что из себя:

— А детей, раз уж их притащила, употреби для работы. Пусть не сидят и не лодырничают. Мне потом ленивые нахлебники не нужны.

Я была настолько ошеломлена всей этой мерзостью и жестокостью, что не смогла сказать ни слова в ответ.

Но она знает всё. Всё, что со мной происходит! Наблюдает, исподтишка следит. Только днём не может вмешиваться напрямую, а нашла лазейку и пришла в сон.

Что же делать?

Я не хочу, чтобы мои родители пострадали. Не хочу, чтобы им было плохо из-за этой истерички. Но и подчиниться не могу. Не хочу. У меня ещё есть совесть.

Открыто восстать — значит подставить под угрозу тех, кого я люблю.

Значит, нужно обмануть.

Я пошла на хитрость. С такой злостью ущипнула себя за бедро, что в глазах потемнело от боли — и тут же проснулась.

Распахнула глаза и с огромным облегчением уставилась в старый потолок.

Получилось.

Значит, если что — я могу выбираться из подобных снов.

Потянулась к медальону и снова попыталась его сдёрнуть. Но бесполезно. Он был как приклеенный ко мне.

Ладно, тогда нужно добраться до сути. Узнаю, что за магию она использовала, чтобы сотворить подобное.

Всю оставшуюся ночь я не могла сомкнуть глаз. Думала. Перебирала варианты. Планировала. Искала способ обмануть эту стерву — и не пострадать…

Я, конечно, потом снова уснула, уже на рассвете, но, к счастью, мне ничего больше не снилось. А вот при наступлении утра я вскочила с кровати так, будто меня подбросило. Срочно проверить, как там Валя! Что-то я залежалась.

Поспешно оделась, кое-как причесала волосы и побежала наверх. Сердце стучало в груди тревожно. Только бы девочке не стало хуже.

Открыла дверь в её комнату — и замерла. Валя уже была на ногах.