Я опешила, но всё же осторожно подняла её на ноги.

— Успокойся! Кто ты? И что случилось?

— Меня зовут Глаша. Я из вашей деревни, из семьи Боровских. Моя свекровь… — она всхлипнула, — сына моего пятилетнего отобрала! Бьёт, изводит! Говорит, что я ему не мать, что он должен стать настоящим мужиком, а он ещё кроха, плачет! Я умоляю отпустить его, а свекруха не пускает, никого не слушает… Но вас она точно испугается. Вы хозяйка, барыня, госпожа!

Сердце моё сжалось. В такие моменты даже усталость исчезает без следа. Остаётся только желание действовать.

— Хорошо, — сказала я, сжав губы. — Я помогу.

— Спасибо, госпожа, спасибо!

Крестьянка засуетилась.

— Я вам кое-что принесла.

Из коридора она быстро вытащила корзину — огромную, наверное, до колен высотой. Она была полна яиц, и я не поверила своим глазам. Для нас это сейчас — огромное богатство.

Я вздохнула. Соблазн отказаться от вознаграждения был велик, но уж слишком нам были нужны эти яйца.

— Спасибо за это. Я возьму. А теперь пойдёмте.

Когда спустились на первый этаж, я подозвала Валю.

— Солнышко, сбегай к Андрею Власовичу. Скажи, что я сегодня я сегодня не приду. Объясни: у меня важное дело, — я вздохнула. — Попроси его потерпеть.

Валя серьёзно кивнула, не задавая лишних вопросов, и быстро убежала. А я, прихватив шаль, вышла вслед за женщиной. Мы отправились в ту самую деревню, которую я уже начинала считать своей. Похоже, сегодня не только мне, но и кому-то ещё придётся напомнить, что я — барыня.

Деревня встретила нас хмуро — всё теми же косыми взглядами из-под платков и недобрыми перешёптываниями. Молодая женщина, что вела меня, периодически всхлипывала. На вид ей я бы не дала больше двадцати пяти лет. Худенькая, растрёпанная, испуганная — я видела в её глазах безысходность.

— Вот дом свекрови и свёкра, — прошептала она и показала на добротный крестьянский дом с большими окнами. Значит, зажиточные. — Мой сын там.

Я не стала стучать — просто толкнула дверь. Та скрипнула, впуская нас вовнутрь. В нос ударил запах кислой капусты, старого жира и ещё чего-то травянистого. Первая комната была тёмной, пыльной и какой-то чрезмерно мрачной.

У печки копошился тщедушный мужичонка с длинным носом и суетливым взглядом. Это, видимо, свёкор. Он обернулся, увидел меня — и тут же его перекосило в улыбке.

— Барыня, барыня, неужто вы… чем обязаны? — он подошёл вплотную, заламывая свои тощие пальцы.

Но он меня не интересовал. Слева у стены на лавке сидела женщина — мелкая, сухая, как вобла, с узкими злыми глазами и тонкими губами. Она держала руку на плече мальчика лет пяти — щуплого, зарёванного, с синяком на скуле и ссадиной на коленке. Увидев мать, он потянул руки к ней и закричал:

— Мама, мама!

Старуха тут же дала ему подзатыльник, а я стиснула зубы в гневе.

— Немедленно отпустите ребёнка, — процедила сквозь зубы.

Свёкор даже попятился от страха.

— Он мой! — визгнула старуха отчаянно. — Моя кровь! Эта потаскуха ни черта не умеет. Я ей его не отдам!

— Вы не имеете никакого на него права, — произнесла я ледяным тоном. — Он боится вас, а дети не должны жить в страхе. Я вам приказываю — верните ребёнка.

— Не верну! Я не верну! — завизжала она. — Это мой дом! Я здесь хозяйка!

Я изумилась. Насколько я слышала о репутации Пелагеи, никто бы не посмел вести себя с ней настолько нагло. Тем более эти крестьяне явно относились к её усадьбе. Но, возможно, эта старуха чувствовала себя в безопасности. Интересно, почему? Почему она думает, что может дерзить такой женщине, как Пелагея?

И тут вдруг медальон на моей груди начал обжигать. Я замерла. Нет, не может этого быть.

Я огляделась. У печи на полке стояла бутылка с засушенными цветами. На стене — берестяной веник из птичьих костей. И этот сладковатый запах… Он показался мне дико знакомым. Точно! Такой же был в той тайной комнате на чердаке, где Пелагея творила своё колдовство.

Так и есть. Эта старуха занималась тем же. Похоже, женщина по выражению моего лица догадалась, что я её раскрыла. Её лицо исказилось.

— Вы… вы не имеете права…

— Имею, — отрезала я. — Я владелица этой земли. Имею полное право наводить порядки. Если вы не отпустите мальчика сию секунду, завтра здесь будет стоять священник. И пусть он посмотрит, чем вы тут занимаетесь.

Старуха побледнела, схватилась за грудь и закричала:

— Я ничего не делаю! Я… это не… это не то!

— Отдайте ребёнка. Сейчас же. Он мой внук.

— Тогда пеняйте на себя, — я шагнула вперёд.

Секунду она ещё дёргалась, потом опустила глаза на мальчика, убрала руку — и он тут же бросился к матери. Вцепился в её юбку и зарыдал. Та прижала его к себе, не в силах сдержать слёз.

Мы уже уходили, когда я остановилась у дверей, обернулась и произнесла:

— Ещё раз увижу, что вы приблизились к этому ребёнку — по миру пущу.

Старуха осела прямо на пол. Мы с Глашей вышли на улицу. Солнце било в глаза. Я вздохнула. Чувствовала себя отвратительно. Рука болела, сил не было. Хотелось просто отлежаться и перевести дух.

Молодая женщина вдруг опустилась передо мной на колени, уткнулась лицом в подол и начала целовать его. Я отстранилась и с улыбкой произнесла:

— Иди с миром. И храни своего дитя крепко.

Она подняла на меня глаза, полные слёз.

— Мне говорили, что вы — воплощение жестокости и зла… А вы… вы святая женщина, госпожа Пелагея. Я всем об этом расскажу. Обещаю. Все вокруг должны знать.

Я усмехнулась.

— Ну-ну. Рассказывай. Может, и будет толк.

Повернулась и пошла прочь. Ветер тянул за подол платья. Медальон медленно остывал. Внутри было тревожно.

Толку не будет. Я это знала. Этот мир слишком жесток к бедствиям окружающих.

Андрей Власович прищуренным взглядом смотрел на Пелагею, которая вошла в его дом с гордо поднятой головой. Взгляд его скользнул ниже, отмечая, что повязка до сих пор на запястье. Несмотря на её решительный вид, ему показалось, что выглядит она всё равно иначе, чем раньше. В этой решительности не было гордыни — только какая-то внутренняя сила, которая теперь не отторгала, а будоражила.

Андрей Власович шагнул вперёд.

— Пойдёмте со мной, — отчеканил он, жестом указывая ей на дверь своего кабинета.

Пелагея ничуть не изменила выражения лица и столь же решительно пошла в указанном направлении, будто была готова бороться с ним на все сто.

А чего он хотел? Хотел заглянуть под повязку и убедиться, что она действительно ранена и что это не дешёвый трюк, чтобы его разжалобить. Он не придумал ничего лучше, чем, войдя в кабинет и закрыв за собой дверь, решительно подойти к ней сзади.

— Покажите свою рану, — потребовал жёстко.

Молодая женщина вздрогнула и развернулась, смотря на него с недоверием.

— Зачем это? — процедила она недовольно.

— Я могу помочь. Из-за того, что вы ранены, вы можете небрежно делать свою работу в моём доме. У меня есть хорошее средство для заживления. Поэтому давайте не будем тянуть время…

Она посмотрела на него с вызовом.

— У меня всё в порядке. Рана быстро заживёт. Вам не стоит беспокоиться. Лучше скажите, чем я должна сегодня заниматься. Я тороплюсь. Мне нужно поскорее вернуться к детям.

Андрей Власович хмыкнул и переплёл руки на груди.

— Так и знал, что вы будете бунтовать. Смею предположить, что никакой раны там нет. Вы просто пытаетесь надавить на мою жалость.

Она недовольно поджала губы.

— Я не обманываю вас. Если вы мне не верите — ничем не могу помочь.

— Тогда просто развяжите и докажите!

Она не сдвинулась с места. И тогда он шагнул вперёд, схватил её за локоть и потянул за верёвочки, разматывая крепкую повязку. Молодая женщина ахнула от неожиданности и уставилась на него своими огромными глазищами. В этот момент их взгляды встретились, и рука Андрея Власовича замерла.