— А я вот думаю, может быть, есть какой-то человек, который занимается такими потусторонними вопросами?

Фрося прищурилась.

— Вы про знахарку, что ли? Тот чародей, к которому вы ходили, уже давно уехал. Говорят, в столицу подался. А знахарка осталась. Старуха из деревни за оврагом. Баба Евгена. Не сказать, чтобы великая мастерица, но что-то может. Люди к ней ходят.

Я кивнула.

— Спасибо. Надо к ней сходить.

— Ладно, вы там только осторожно. Эти старухи тоже не все чисты. Будьте очень внимательны, госпожа…

Изба у Евгены стояла на окраине посёлка — крепкая, с перекошенным крыльцом, затенённая ветвями раскидистой ивы. Внутри пахло сушёными травами, дымом и сыростью. Маленькие окна едва пропускали свет.

Деревня сама по себе была крупной, ухоженной, с покатыми крышами, выкрашенными ставнями и аккуратными дворами. Я даже удивилась — такого богатства от здешних мест я не ожидала.

Евгена сидела у очага, перемешивая что-то в глиняной посудине. Лицо её было изрезано морщинами, как старая древесная кора. Глаза — такие, будто она прожила не одну, а три жизни.

— Заходи уж, коль пришла, — проскрипела она, едва обернувшись.

Я вздрогнула — ни шагов моих, ни скрипа двери слышно не было. Но вошла, прикрыла за собой дверь и остановилась посреди комнатки.

— Добрый день, бабушка…

— День уже давно недобрый, — проворчала она. — Ну а ты показывай, что принесла.

Я начала освобождать сумку. Там были пара кур, немного сушёной земляники и мыло, которое Фрося варила на кухне. Также достала серебряную монетку и положила на стол.

— За советом пришла, — тихо добавила я. — Тут такое…

— Тут, дитя, у всех «такое», — оборвала она, наконец подняв на меня глаза. — Только у каждого — своё. У тебя, смотрю, под кожей свербит, спать не даёт…

Я замерла. Неужели она знает?

— Да… Это медальон. Заколдованный. Он не снимается. Говорит со мной — голосом чужим.

— Знамо дело, — протянула старуха. — Пелагея наколдовала. Чёрная девка, жадная была до власти, до запретов. И на многое пошла. Хотя я её предупреждала…

— Как мне её остановить? — взволнованно начала я.

— Не остановишь, пока не поймёшь, откуда она берёт силу. Не ищи снаружи. Она тебя держит не руками, а мыслями твоими. И чувствами. Страхом, сомнением, твоими слабостями.

Я вздрогнула.

— Как от неё защититься?

— Стань собой, — отрезала старуха. — А не тем зеркалом, что её отражает. Понимаешь, нет?

— Не совсем…

— Не бойся, — уже мягче добавила она. — У страха есть свой корень. Ищи его. Ищи там, где он тебе пророс. А как найдёшь — выдерни. Медальон не тюрьма. Он — якорь. Удерживает то, что должно уйти. Но цепь всегда можно переточить. Не силой, а волей. А уж коль сила нужна — вот…. — Она достала из-за пазухи засушенный пучок какой-то пахучей травы. — Сожги, когда станет совсем худо. Он дымит ядовито, но ведьму на время прогонит.

Я приняла пучок с благодарностью, хотя половину слов едва понимала. Она смотрела на меня всё так же пристально.

— Спасибо. Я постараюсь.

— Постараться мало. Сделай больше возможного. Иди. Тебе пора.

Я кивнула и вышла на улицу. В голове крутились слова: «якорь, не тюрьма». Это была загадка, которую мне придётся разгадывать. Но где-то глубоко внутри появилось странное чувство — надежда. Или, может, решимость.

Шла по деревне медленно, серьёзно задумываясь о происходящем. Пахло кострами, хмелем и какой-то медовой выпечкой. Селяне спешили по делам, дети носились с палками, изображая рыцарей. Жизнь у них текла — тёплая, искрящаяся. Такая, какой она и должна быть у свободных людей.

Однако на выходе из деревни, когда я свернула за угол очередного забора, в кого-то врезалась, отшатнулась — и изумлённо посмотрела на… своего соседа.

Он стоял посреди дороги, скрестив руки на груди. Его глаза странно пылали. Кажется, такую ненависть он источал только при нашей первой встрече. Потом, вроде бы, стало попроще. Что опять произошло?

— Вы! — процедил он. — Что, к знахарке ходили? Снадобья ядовитые закончились, да?

Я вспыхнула и подсознательно прижала к себе сумку, перекинутую через плечо.

— Не ваше дело, — процедила сквозь зубы. Его наглость начинала меня доставать.

— Не моё? — переспросил он, прищурившись и шагнув ближе. — Вы хоть понимаете, сколько зла натворили? Полдеревни шепчутся, что вы ведьма. А теперь и сюда припёрлись, внаглую, днём. Что ещё задумали? Мало вам преступлений на душу?

— Я пытаюсь навести порядок, — резко ответила я, — в своей жизни. Вы-то тут при чём?

— Причем я??? — переспросил он и ещё больше разгневался. — А ничего, что сегодня ночью подохли все мои куры с вашей подачи?

Я замерла.

— Простите, что?

— Да, все до единой! Больше двух сотен! — его речь перешла на крик. — Я не сомневаюсь, что это ваших рук дело!

— Да что вы себе позволяете? — я вскинула подбородок. — Я ничего не делала.

— Правда?

Он схватил меня за запястье с такой силой, что я вскрикнула.

— Тогда вы не будете возражать, если мы пойдём и внимательно посмотрим. Мне интересно будет, как вы собираетесь оправдываться, глядя на плоды своего преступления…

— Отпустите! — я попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Вы не имеете права меня куда-то тащить!

— Имею, — рявкнул он. — И собираюсь предъявить вам официальное обвинение.

У меня в животе от страха всё скрутилось. А вдруг? Вдруг это и правда она сделала? Пелагея! Я ведь знаю, что она способна на всё, что угодно, хотя чисто теоретически на нынешний физический мир она не может влиять. Но это же не точно…

Я замолчала и просто пошла вслед за ним, чувствуя, как с каждой минутой становится всё тяжелее идти.

Вскоре за деревней показалась усадьба — большая, ухоженная, с мощёной дорожкой и аккуратными палисадниками. Это и есть поместье соседа, и, судя по всему, весьма небедное.

Он втащил меня на задний двор, и я ошеломленно замерла. По земле были раскиданы тушки. Куры. Очень много птичьих трупов.

Зрелище было тошнотворным. Некоторые уже начали разлагаться. Стоял неприятный запах.

— И вы решили, что это я?! — закричала я, не в силах сдержаться, и рывком выдернула руку. — Да я всё это время была у себя дома!

— А вам и не нужно было делать это лично, — рявкнул сосед. — Я поймал вашего прихвостня!!!

— Моего кого?

— Не притворяйтесь. Есть у вас парень, которым вы помыкаете. Знаю, что по разным грязным поручениям его посылаете. Околачивался возле моего поместья уже два дня. Я ещё жалел его. Думал — пацан глупый, любопытный, может, банально голодный… Надо было из арбалета сразу стрелять. И теперь вот…

Он взмахнул рукой, обводя жестом двор.

— Вы бредите! Я требую оставить меня в покое. Нет никаких доказательств, что это я! — меня начала накрывать паника.

Он не дал мне договорить. Рванул за ремешок мою сумку и выхватил её, мгновенно начав вытряхивать содержимое на землю. Сумка была из тех, что принадлежала Пелагее. Я схватила её со стены, даже не проверяя, что внутри.

Там оказались какие-то тряпки, узелок с солью, ножик, клубок ниток — и пучок сушёной травы. Той самой, которую мне дала знахарка.

Молодой человек замер, увидев его, наклонился, поднял двумя пальцами — и глаза его вспыхнули злым торжеством.

— Вот! Вот этой травой были отравлены мои куры. Уверены, что всё ещё не имеете к этому отношения?

Я сделала шаг назад. Громко сглотнула.

— Этого не может быть… — пролепетала я.

— Удобно, да? — его глаза опасно сузились. — И после этих доказательств вы ещё смеете утверждать, что невинная овечка?

— Я клянусь… — прошептала я, но голос дрогнул. Выходит, старуха меня подставила?.. Мне не нужно было ей верить…

— Можете клясться сколько угодно, — холодно сказал сосед. — Я всё равно подам на вас жалобу. Суд докажет, что вы виновны. Поэтому берегитесь, Пелагея. Я не оставлю вас в покое ни на минуту с этого дня. Зря вы решили нажить в моём лице врага!