— Вот себя в жертву и приноси! Спаси родовой алтарь собственной жизнью и кровью, раз уж так надо! Дозволяю!, - меня аж потряхивать начало от эмоций. Спаситель хренов!

— Слышишь, алтарь? Забирай в своё вечное пользование Александра Фон Цур Остервальд, его силу и энергию, всего забирай, без остатка! Я как графиня Елизавета Фон Цур Остервальд, признанная богами и людьми, дарую его тебе!

Не подавись только этаким подарочком, и пусть он умножит силу рода!

Я бы и дальше продолжила свою истеричную речь, но тут произошло нечто и вовсе невообразимое. Александр глубоко вдохнул, видимо, хотел что-то ответить - и даже уже рот раскрыл, как вдруг вздрогнул, попрозрачнел и… И рассыпался на сверкающий ворох искр, которые в алтарь и втянулись!

Вот это номер! То есть фокус! То есть… магия?

Я убрала руки с алтаря. Так, на всякий случай.

Дыши, Лиза. Вдох - выдох, вдох - выдох. Вот я запарковала машину. Вот я иду по мосткам. Вот подскальзываюсь и падаю. Боль. Сон-видение про Лизонькину свадьбу. Дорога, двуколка, ступени, алтарь. Боль.

И я открыла глаза. Здесь. Сейчас.

Потом был диалог с графом, он же ряженый, он же блондин-убийца.

Потом я заистерила и наорала на него и на алтарь.

А потом граф рассыпался на искорки и искры эти затянуло внутрь алтаря.

Я ничего не упустила?

Алтарь стоял тут же, никуда не делся. Грубый камень с внешней стороны, размером примерно с хороший такой письменный стол, с идеально-гладким верхним срезом. Срез был непрозрачным, бледно-зеленоватым и слегка светился. Крови на алтаре кстати уже не было. А нож был.

Дыши, Лиза. Вдох - выдох, вдох - выдох. Вот я запарковала машину. Вот я иду по мосткам. Вот подскальзываюсь и падаю. Боль.

Сон-видение про Лизонькину свадьбу. Дорога, двуколка, ступени, алтарь. Боль.

И я открыла глаза. Здесь. Сейчас.

Потом был диалог с графом, он же ряженый, он же блондин-убийца.

Потом я заистерила и наорала на него и на алтарь.

А потом граф рассыпался на искорки и искры эти затянуло внутрь алтаря.

Я ничего не упустила?

Алтарь стоял тут же, никуда не делся. Грубый камень с внешней стороны, размером примерно с хороший такой письменный стол, с идеально-гладким верхним срезом. Срез был непрозрачным, бледно-зеленоватым и слегка светился. Крови на алтаре кстати уже не было. А нож был.

Чистый такой, красивый нож. Кинжал даже. С узорной рукоятью из чего-то, цвета слоновой кости. Вполне может быть, что из кости и сделанной.

Я же была в алом свадебном платье, расшитым белыми узорами и жемчугом. С белым кружевом.

Конечно, я же замуж выходила! Вот если бы помирать собиралась, то платье было бы белым, расшитым алыми узорами, красным кружевом и красными камнями. Камни уже согласно статусу - кому стекляшки, кому кораллы, кому яшма, кому гранаты, кому рубины. Яшма, кстати, не всякая подходит, а только красная, чем темнее и насыщеннее красный цвет, тем лучше.

Ведь дева не просто умирает, но со смертью венчается. А если не дева, а скажем почтенная вдова, бабушка там - то можно уже и просто в нарядном платье цветов рода хоронить .

Ой.

Кажется, Лизонька не то чтобы совсем исчезла.

Кажется, мы с Лизонькой теперь два-в-одном. Или у меня просто иногда фрагменты Лизонькиной памяти и мыслей выскакивают?

Потому что вот эта информация, всплывшая изнутри как сама собой разумеющаяся, ничего общего ко мне, Елизавете Андреевне Горной, сорока трех лет от рождения, не имела.

А вот к Лизоньке, Елизавете Андреевне Фон Цур Остервальд, в девичестве Бергман, девице аж девятнадцати лет, имела.

Это что же теперь, я-мы Лизонька?

Я покопалась в себе, но больше никакой информации не всплыло. Наверное, буду получать сведения ассоциативно. Дозированно. Или ещё как - но это уже позже выяснится.

Тело было определенно Лизонькино - существенно более молодое, чем моё.

Моё бывшее тело. Судя по всему, оставшееся на дне оврага там, в той реальности.

А нынешнее - вот оно. Я хихикнула. Видимо, от нервов.

Оно и неудивительно, если в такой ситуации - и нервы. Овраг, боль, алтарь, граф этот. Граф, видимо, теперь тоже покойный. Надо будет уточнить как-нибудь, насколько тут вообще принято отдавать алтарям супругов и прочих личностей - а то может, я теперь не только графиня Фон Цур Остервальд, но и преступница?

Вообще, комната была пустой. Голой какой-то. Каменные, словно вырезанные в скале, стены. Дверь, вроде закрытая. Каменный пол. И у дальней от двери стены, по центру - алтарь. Свет только тот, что от алтаря идет. Неуютно как-то. Я подошла к двери, потянула ручку на себя - дверь открылась.

За дверью была винтовая каменная лестница куда-то наверх.

Замка у двери не было.

Я закрыла дверь обратно и повернулась к алтарю. Подошла к нему, провела рукой по гладкой поверхности. Теплый. Гладкий.

— Эй, - тихонечко позвала я, - Ты меня слышишь?

Сначала ничего не изменилось. А потом… Потом внутри меня возникло чувство, или даже ощущение, будто на меня из темноты смотрит щенок. Недоверчивый, но готовый поверить. Вот этой ласке руки, гладящей поверхность. Голосу, который не требует и не орёт.

— Ну привет, что ли, - я закрыла глаза. Так чувствовать было проще.

Руку обдало волной тепла, слабенькой, как дыхание. Эльтенхас, всплыло в голове название дома.

— Я буду звать тебя Эльтен, ладно? Мне так привычнее, когда имя есть. И говорить буду вслух, а то тихо как-то совсем.

Руку снова обдало волной тепла. Словно воображаемый щенок вылез из темноты и подсунул голову под руку - мол, чеши давай! Я и почесала. Внутри разлилось довольное тепло - алтарю определённо нравилось!

Я почёсывала каменюку и рассказывала. Рассказывала о прошлой жизни своей, неудачной какой-то, бессмысленной. Об этом бесконечном ожидании, когда надо вот ещё чуть-чуть потерпеть, год-другой-десять, и наступит То Самое Светлое Будущее. О своих несбывшихся мечтах, о планах, о никогда не случившейся любви, несостоявшихся детях. О родителях, которых похоронила пару лет назад. Об одиночестве. Так рассказывала, что аж жалко стало саму себя.

От жалости этой я расплакалась, и, некрасиво хлюпнув носом, сказала:

— И вот я тут. С тобой. Будем жить заново, да?

Руку обдало теплом, а внутри разлилась уверенность, что всё-то будет хорошо. Что вот это ожидание и одиночество - оно закончилось. Он, алтарь, тоже ждал. Долго-долго ждал, аж устал ждать и уже совсем уснуть хотел - но потом я подарила ему силу. И подарила то, что важнее силы - надежду. И имя.

Он больше не одинок. Ему есть для кого жить и для кого собирать.

Что собирать? То, что он будет дарить. Мы вместе. Он не один. Я не одна. А теперь иди. Надо знакомиться. Всё посмотреть - тут ведь столько всего! Он же ждал, он хранил! А теперь покажет!

Из алтаря вырвалось облачко бледно-зеленых искорок и сложилось в смешного лопоухого щенка. Примерно как тот, что мне мерещился во тьме. Щенок покрутился вокруг себя, попробовал лапами пол и завилял хвостом. Был щенок мил, дурашлив, зеленоват как камень и слегка прозрачен. Это временно, поняла я. Он ведь, по сути, только родился. Заново. Для меня. Из этого бесконечного ожидания, которое было таким долгим, что он уже начал забывать себя.

Приходили, кричали, требовали. Не гладили. И имя не давали, а старое забыли.