Отрывок из «Легенды о великом герое Кае Синхэ и подлом демоне Хэй Фэне»

Щёки запылали от прилившей к ним крови, и захотелось спрятаться под подушку. Кажется, этот день приготовил для меня все возможные горести и страдания и не собирался отступать, пока я не выпью до дна полную чашу.

В комнате стало так тихо, словно тут проходил ритуал Пустой Ноты.

— О, небо и девять его отголосков… — Голос мастера Цина потёк ленивой, обволакивающей мелодией, мягкой на слух, но жестокой по смыслу. — Утро в Школе Девяти Напевов началось не с настройки ладов и не с очищения разума, а с метательного оружия.

Он был молод. Для мастера, возглавляющего школу, может быть, даже слишком молод. На лице ни морщинки, чёрные волосы собраны в безупречный пучок, скреплённый простой костяной шпилькой. Но в глазах жила усталость того, кто видел слишком много фальшивых нот и сломанных судеб.

Взгляд мастера скользнул по смятому одеялу, по комнате, задержался на опрокинутой чашке из-под вчерашнего чая, на разбросанных листах с нотами, валяющихся на полу, а потом вернулся и замер на моём лице. Точнее, на волосах.

— Белый иней, — произнёс он тише. В голосе исчезла строгость, уступив место внимательности музыканта, уловившего неверное звучание. — Вчера здесь лежала ночь. А сегодня утро принесло зиму. Что случилось, младшая ученица Шуин?

Рука сама потянулась к прядям и вытащила одну вперёд. Между пальцами скользнули белые как снег волосы. Перед глазами мелькнул обрывок воспоминания, как я кочусь на полу, под кожей вздуваются чёрные вены, а разметавшиеся пряди теряют цвет.

— Попытка… — Слова как будто царапали пересохшее от необходимости врать горло изнутри. — Пыталась призвать духовное оружие. Для участия в Состязаниях. Звук оказался громче, чем я могла выдержать. Простите эту самонадеянную ученица, мастер Цин.

Я сложила руки перед собой в жесте почтения и наклонилась насколько могла низко из того положения, в котором находилась. Надо было бы вскочить с кровати и упасть наставнику в ноги, но сил на это не нашлось. Лоб коснулся шершавой поверхности одеяла, и я замерла, боясь поднять голову. Впрочем, мастер Цин недолго заставлял меня склоняться перед ним.

— Поднимись.

Флейта чуть повернулась в руках наставника. Тёмное дерево, полировка с глубоким, тёплым блеском, тонкие прожилки узора, металлические крепления, кисть из шёлковых шнурков и изящная нефритовая подвеска. Слишком… роскошно.

Сейчас это показалось таким явным, что сердце защемило от боли, и стало невыносимо стыдно за собственную глупость. Очевидно, такой дорогой инструмент не мог принадлежать великому герою. В легендах Кай Синхэ был скромен, ходил в простом, никогда не выпячивал достаток. Эта же вещь буквально кричала о своей дороговизне.

Почему я была так слепа? Почему надежда на помощь застила мне глаза? Почему я поверила слухам, что в нашей сокровищнице хранится вещь, принадлежавшая великому герою? Почему не узнала точно?

— Духовное оружие, значит, — повторил Цин. В его интонации читался упрёк. — Решила выторговать у судьбы лишний шанс? Но стоило ли красть булку, на которую не хватило монет, на глазах у стражей? Лишь тот может спокойно и достойно владеть, у кого хватает сил расплатиться и удержать.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как сырая ткань.

— Нынешние ученики… — Наставник качнул головой, и костяная шпилька тускло блеснула. — …думают: стоит взять одну верную ноту, и небеса прольются золотым дождём. Но небо глухо к голосу алчности. Оно слышит только чистоту… или отчаяние.

Наставник Цин поднёс флейту ближе к глазам, изучая её так, как ювелир изучает драгоценный камень. Он провёл пальцем по металлическому креплению, и я заметила, как на миг сошлись его брови.

— Откуда в комнате младшей ученицы Школы Девяти Напевов взялся такой инструмент? У нас даже приличная тряпка для протирки струн — роскошь. А здесь дерево, которое растёт только в садах бессмертных. Такое не всякому даётся. Такое не носят в рукаве без причины. Особенно тот, кто обделён истинным талантом и хотя бы средним усердием.

Сердце пропустило удар, а требовательный взгляд наставника не оставлял сомнений в том, что от ответа мне уйти не удастся. И лучше пусть это будет ответ, который его удовлетворит.

— Зов был направлен к слишком сильной душе, — выдохнула я полуправду, которая горчила на языке сильнее лекарства. — Я захотела того, на что не имела права. Круг выдержал, тело — нет.

Господин Цин фыркнул, и в этом звуке, так ему несвойственном было всё: растерянность, незнание, что делать дальше, негодование на моё самоуправство и даже беспокойство.

— Может, оно и к лучшему, — наконец, сказал он. — Теперь дурная мысль о Состязаниях отлипнет от твоего разума, как репей от подола.

— Заявка уже подана, — слова вырвались прежде, чем я успела подумать. — И… одобрена.

Мастер Цин замер. Я видела, как дрогнула кисть его руки, сжимающая флейту.

Взгляд наставника вмиг стал тяжелым и давящим. Настолько, что на мгновение напомнил взгляд демона, а мысль о нём вызвала непроизвольную дрожь, которая, конечно, не укрылась от внимательного взора.

Мастер покачал головой, уже мягче, словно воспринял мой испуг на свой счёт.

— Тайком. Разумеется, тайком. Потому что запрет мастера — это ведь всего лишь вежливое наставление для тех, кто спешит в могилу. Которое совершенно необязательно принимать во внимание.

Он сделал шаг ко мне. Подвески на поясе ханьфу мелодично зазвенели.

— На Состязания не выбирают по милости, Шуин. Там выбирают по спискам. А список от нашей школы уже который год… — Губы его тронула горькая усмешка. — …пуст, как чаша для подаяний у храма в дождливый день.

Тёмная флейта в руке мастера смотрелась змеёй, которая вот-вот прекратит притворяться мёртвой и вопьётся в беззащитное запястье. Как же мне хотелось от неё избавиться! Внутри снова начала подниматься волна злости, но пришлось стиснуть зубы и смиренно опустить взор, продолжая слушать выговор.

— Если младшая ученица Шуин совсем не думает о себе, но могла бы подумать о школе. От Школы Девяти Напевов в этом году — один голос. Один. И тот сорванный. И этим сорванным голосом будешь ты, с белыми волосами и неспособная совладать с собственным духовным оружием. Какое пятно позора ляжет на нашу и без того потрёпанную репутацию.

Слова ударили точно в цель. Я ведь, и правда, не задумывалась, что своим поступком опозорю не только себя, что уже было также привычно, как дышать, но и наставника, соучеников, всех мастеров, согласившихся принять участие в судьбах собравшихся под крышей Школы неудачников.

— Другие школы смеются, — продолжал господин Цин ровным тоном, в котором сквозила многолетняя усталость. — Раньше наши ученики играли императорам, разрушали горы звуковой волной. Нынче — играют в придорожных трактирах, чтобы заработать на миску риса и новые струны. Когда-то великие заклинатели… Публика теперь бросает монеты не от восхищения искусством, а чтобы играли погромче, заглушая стук костей в игорном углу.

Я сжала пальцами край одеяла так, что побелели костяшки.

— Всё равно придётся ехать... — Упрямство подняло голову, несмотря на страх. — Иначе…

— Иначе что? — Цин склонил голову к плечу. — Иначе род Линьяо не посмотрит ласково? Иначе пятно позора не смоется? Пятно, ученица Шуин, не оттирают кровью. Кровь только делает его ярче и заметнее.

— Иначе я так и останусь никем, — тихо сказала я. — Позором рода, пустой оболочкой. А если поеду… у меня будет шанс. Или победить. Или…

«Или умереть с достоинством», — договорила я про себя.

— Думаешь, если ступишь на Путь испытаний и упадёшь там замертво, клан скажет: «Она старалась»? Нет, они скажут: «Это та, что опозорила нас перед всеми Серединными землями». — Наставник замолчал, давая мне возможность осознать слова. Но я лишь упрямо сжала губы. — А флейта… — перевёл он тему, не желая спорить. — Если духовный инструмент действительно откликнулся, он может стать лекарством. Ритм упорядочивает хаос. Со временем он выровняет твоё дыхание, упорядочит ци, укрепит меридианы. Музыка лечит. Даже тогда, когда лекарство кажется горьким и само принесло беду из-за неправильного употребления.