Из пальцев брызнул рой светлячков.

Маленькие, золотистые, они разлетелись вокруг, как искры от костра, закружились в воздухе живым хороводом, освещая каменные стены с их неровной рябью, серый пол и тёмную фигуру рядом. Хэй Фэн стоял в двух шагах, чуть прищурившись от неожиданного света, и в уголках его губ пряталось что-то похожее на одобрение.

— Получилось, — выдохнула я с таким облегчением, будто только что прошла ещё одно испытание. Светлячки заплясали веселее, отзываясь на мою радость.

— Молодец, — коротко похвалил Хэй Фэн. — Хотя это странно, что ты пользуешься светлой ци, применяя техники тёмного пути. — Повисло молчание, и за несколько мгновений я успела разволноваться так, что едва снова не пошла хватать демона за рукав, чтобы выяснить, что это значит и насколько всё плохо. — Но возможно, это влияние моей тьмы. Потом разберемся. Теперь съешь пилюлю.

Я послушно запустила руку в рукав, нащупала нужное и вытащила чёрные пилюли, от которых пахло травами и чем-то неуловимо грозовым. Одну положила в рот, остальные вернула на место. Знакомый вкус разлился по языку, тёплой волной ушёл в горло, растёкся по телу, наполняя меридианы силой.

Хэй Фэн тоже достал свою пилюлю и привычным движением отправил в рот. Мой взгляд против воли упал на его запястья, где в прошлый раз виднелись чёрные линии.

Наручи.

Тёмные, из кожи они закрывали всё от запястья и дальше, уходя под рукава ханьфу. Никаких линий под ними, естественно, видно не было.

— А что… там? — спросила я, кивнув на его руки, даже не подумав, стоит ли спрашивать. Любопытство пересилило осторожность. — Я видела... такие линии. Как шрамы. Или как...

Договорить я не успела, потому что воздух вокруг вдруг стал холоднее. Будто из Лабиринта дохнуло зимой. Хэй Фэн замер. Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы, сжимавшие коробочку, побелели на мгновение, прежде чем он убрал её в рукав.

— Не задавай сомнительных вопросов, Светлячок. — Голос его звучал ровно, даже слишком ровно, но за спокойствием чувствовалась сталь. Лезвие, спрятанное в ножны. Пока спрятанное.

Я нахмурилась, но спорить не стала. Только буркнула себе под нос, надеясь, что он не услышит — хотя с его слухом надежда была напрасной:

— А как узнать, какие вопросы сомнительные? Почему нельзя обсуждать музыку?.. Сначала флейта, теперь это…

— Идём, — оборвал Хэй Фэн резче, чем следовало, и зашагал вперёд, не оглядываясь.

Он шёл быстро. Я не отставала, но держалась подальше, не пытаясь сократить разрыв. Казалось, мы оба, не сговариваясь, решили компенсировать недавнюю близость. Между нами теперь было пустое пространство, и я старательно его соблюдала, хотя внутри всё зудело от желания подойти ближе, просто чтобы стена Лабиринта внезапно нас не разделила. Но при свете искр ци этот страх отступил, а смятение внутри осталось.

Светлячки плясали вокруг, послушно следуя за мной. Я крутила их, заставляла то сжиматься в плотный шар, который светил ярче факела, то разлетаться в разные стороны как испуганных мотыльков. Получалось пока неуклюже, рывками, но сам факт, что получалось, что ци снова мне подчинялась, пусть не идеально, грел душу сильнее любых пилюль.

Мысли сами собой, без спросу, свернули к принцу. Интересно, он уже выбрался из Лабиринта? Думаю, да. Он сильный, уверенный, у него огненная ци и твёрдая рука. Он не стал бы метаться по коридорам, биться о стены и кричать от страха. Он просто бросил бы один-единственный взгляд на тень и пошёл дальше. Может, он сейчас как раз выходит к судьям, и все ему рукоплещут.

В груди разлилось тепло. Оно поднималось откуда-то из-под сердца, тёплой волной омывая душу. Это было похоже на первый луч солнца после долгой зимы, когда ещё холодно, но внутри уже знаешь: скоро потеплеет, скоро всё оживёт. Так и со мной. Стоило подумать о Лан Чжуне, и тьма вокруг перестала быть такой пугающей, камни — такими холодными, а тишина — такой гнетущей.

Я чувствовала, как губы сами собой расплываются в совершенно неуместной здесь, в Лабиринте, улыбке.

А может, он тоже сейчас идёт по коридорам. Прямой, уверенный, с огненной ци на ладони. Стены расступаются перед ним, а тени рассеиваются, не смея приблизиться. Он справится. Он обязательно справится. А потом, может быть, когда увидит меня среди участников, снова улыбнётся.

От этой мысли внутри всё затрепетало, будто тысячи маленьких крыльев захлопали разом.

И он наверняка спас Нефритовый Лотос. Жаль, что не меня. Хотя меня ведь он уже спасал от бандитов, а попавших в беду барышень вокруг него очень много. Нельзя завидовать тем, кто нуждается в помощи.

Я представила лицо Лан Чжуна, когда он узнает, что я тоже прошла. Что я не такая уж слабая, что выбралась из Лабиринта. Ну, почти выбралась. С чужой помощью, конечно, но кто об этом узнает? Улыбка стала ещё шире, а в груди ещё потеплело.

— Прекрати, — резко сказал Хэй Фэн, не оборачиваясь. Голос его прозвучал с нотками злости.

— Что? — не поняла я, на мгновение выныривая из мечтаний.

— Думать о своём принце. — Он остановился и обернулся. В свете светлячков его лицо казалось высеченным из белого нефрита: резкие скулы, прямой нос, тонкая линия губ, сжатых в недовольстве. — Я вместе с тобой чувствую этот трепет в груди, а это, знаешь ли, противоестественно. Откуда это томление? Какие ещё бабочки в животе? Что это вообще за чувства такие?

Я вспыхнула. Жар прилил к щекам, к шее, к ушам, а светлячки, словно почувствовав моё состояние, заметались быстрее, закружились в беспокойном танце.

— Ничего я не думаю! — выпалила я, но вышло неубедительно, даже для меня самой. — И вообще... Ты как наставник Цин: «Шуин, не говори лишнего», «Шуин, не думай о глупостях», «Шуин то, Шуин это»! Прекрати говорить о музыке, прекрати думать о принце, прекрати задавать вопросы!.. — передразнила я демона.

Хэй Фэн смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Светлячки плясали между нами, создавая причудливые тени, и мне вдруг показалось, что в глубине его глаз мелькнуло что-то... насмешливое? Или нет? С ним никогда не разберёшь.

— С учётом того, что мастер Цин тебя уже четыре года в ученицах терпит, — произнёс демон, растягивая слова, — за свои страдания он должен был уже вознестись к небожителям. И сидеть сейчас где-нибудь, пить нектар и слушать игру небесных гуциней. А я гораздо менее терпелив, так что лучше тебе послушаться и прекратить думать о принце.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, и закрыла. Он... он что, ревнует? Нет, глупости. Демоны не ревнуют. Просто ему неприятно чувствовать чужие эмоции, вот и всё. Но, вообще-то, его никто не заставлял лезть мне в душу!

А нет, это же я провела ритуал призыва и дала согласие…

Возмущение утихло, но обида осталась. Острая, колючая, она толкала на мелкую месть. И тогда я решила сделать ему кое-что назло. Пусть знает. Пусть чувствует. Раз уж он всё равно лезет в мои мысли.

Я принялась думать о флейтах и музыке.

С ними явно было что-то не так, и хотелось понять, что именно, чтобы при случае можно было немного позлить демона.

Думать было особенно не о чем, кроме выступления на площади. О нем я принялась размышлять. Как мы играли. Вернее, как он играл, а я была лишь инструментом в чужих руках.

Я вспомнила, как поднесла флейту к губам, и вдруг перестала быть собой. Как мои пальцы зажили своей жизнью, легко и быстро порхая над деревянной поверхностью, словно мотыльки над водой. Они бежали по отверстиям, опережая моё дыхание, злость и даже мысли.

Я вспомнила, как воздух сам находил путь, проходя сквозь флейту и превращаясь в звук, в музыку, в победную песнь, от которой у меня внутри рождалась смелость, которой обычно не было.

Я вспомнила, как его пальцы — нет, не его, мои пальцы, но ведомые им — скользили по дереву. Так уверено и точно, как я сама бы вряд ли сумела. Как они знали, куда надавить, когда зажать, в какой момент отпустить, и это знание было совершенным, безупречным, как у мастера, который играл эту мелодию тысячи раз. И как я чувствовала каждое движение где-то глубоко внутри.