Я стою и смотрю на это. И не могу пошевелиться.

Девушка по имени Амелия.

Ореховый соус.

Помада на его теле.

– Марина... – шепчет Толя.

Я смотрю на него и вижу в его глазах злость.

– Поезжай... домой, – произносит он почти шепотом, но в голосе его звучит сталь. Властные, злые нотки, которые я редко слышу. – Завтра... я всё объясню.

Это звучит не как просьба. Это звучит как приказ.

Я стою и смотрю на этого чужого человека в больничной койке. На его тело, измазанное чужой помадой. На его холодные глаза.

– Поезжай, – повторяет он тише, но еще жестче. – К Софе. Она одна.

И я понимаю, что он прав. София одна дома. Напуганная, ждущая меня.

Я медленно разворачиваюсь и выхожу из палаты.

В коридоре меня качает. Я прислоняюсь к стене, закрываю глаза.

Какое объяснение может быть помаде на теле моего мужа? Какое объяснение может быть чужой квартире и девушке по имени Амелия?

Я иду к выходу, сажусь в такси. Называю адрес.

И всю дорогу домой смотрю в окно, где за стеклом мелькают огни ночного города.

Внутри меня пустота.

Глава 3

Я лежу в темноте и смотрю в потолок.

Часы показывают три ночи. София спит в своей комнате.

Я не могу уснуть. В голове крутится одна и та же картина: голый торс мужа, измазанный красной помадой. Отпечатки чужих губ на его груди, на животе, на шее.

Девушка по имени Амелия.

Я встаю с кровати, начинаю ходить по спальне. Подхожу к шкафу, открываю его. Мои вещи висят справа, его – слева. Я начинаю лихорадочно стаскивать его рубашки, костюмы, джинсы. Бросаю всё на пол.

Потом останавливаюсь.

Что я делаю?

Смотрю на кучу его одежды на полу и понимаю – это бессмысленно. Толя ни за что не уйдет из этой квартиры. Даже если я устрою истерику, даже если буду кричать и швырять его вещи в окно. Квартира оформлена на него.

Я могу сколько угодно выгонять его из дома, а он просто переждёт, пока я успокоюсь. Вернётся, когда захочет, если вообще уйдёт. Это ведь его дом, его территория.

Я медленно поднимаю его вещи с пола, вешаю обратно в шкаф.

Руки дрожат.

Я опускаюсь на край кровати, хватаю подушку, прижимаю к лицу и беззвучно кричу в неё. Слезы текут сами собой, я не могу их остановить.

Надо собрать свои вещи. Надо взять Софу и уехать отсюда. Прямо сейчас. Чтобы он вернулся завтра и нашёл пустую квартиру. Чтобы понял, какая он мразь. Чтобы понял, что я не буду терпеть это дерьмо.

Я встаю, иду в ванную, умываю лицо холодной водой. Смотрю на себя в зеркало. Красные глаза, распухшие веки, растрепанные волосы.

Мысли льются в голову сами собой: кто эта Амелия? Сколько ей лет? Как она выглядит? Давно ли это длится?

Я возвращаюсь в спальню, открываю тумбочку, достаю упаковку успокоительного. Пью две таблетки, запиваю водой.

Сажусь на кровать и пытаюсь думать рационально.

Хорошо.

Допустим, я сейчас соберу вещи и уеду с Софой. Куда? В отель? Снимать квартиру?

Её родительская квартира сдаётся, договор ещё на полгода. Там чужие люди живут.

К подругам? Лена живет с мужем в однокомнатной квартире. Оля – с мужем и двумя детьми в двушке. Куда я к ним приеду с ребёнком посреди ночи?

И зачем?

Чтобы сделать Анатолию одолжение?

Потому что если я уйду, ему будет только удобнее. Он останется здесь, в нашей двухуровневой квартире в центре. Будет приводить сюда эту... Амелию. Или другую. Или десяток других.

Нет уж. Обойдётся.

Я не уйду. Ни за что.

Успокоительное начинает действовать. Веки тяжелеют. Я ложусь обратно в кровать и проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон.

Просыпаюсь от солнечного света, бьющего в окно.

Хватаю телефон – десять утра.

Несколько секунд лежу неподвижно, и где-то в глубине души теплится надежда, что всё это был кошмар. Что сейчас встану, выйду на кухню, а там Толя пьёт кофе и читает новости. Что вчера не было больницы, помады на его теле, девушки по имени Амелия.

Но рядом пусто. Анатолия нет.

И я понимаю, что это реальность. Моя новая реальность.

Я встаю, иду в ванную, умываюсь. Смотрю на себя в зеркало – глаза ещё красные, но уже не так страшно выгляжу.

Одеваюсь в домашний костюм, спускаюсь вниз. На кухне уже был кто-то – чашка с остатками чая стоит в раковине.

София.

Я захожу в её комнату. Она сидит за столом с книжкой.

– Доброе утро, солнышко.

– Привет, тёть Мариш. – Она оборачивается, и в её глазах я вижу беспокойство. – Ты как? Вчера ты так переживала...

Я обнимаю её за плечи.

– Всё хорошо.

Вру легко: нельзя грузить ребёнка взрослыми проблемами.

Выхожу из комнаты, закрываю дверь. Иду на кухню, ставлю чайник. Достаю из холодильника йогурт, яблоко. Механически ем, не чувствуя вкуса.

Сегодня вечером встреча с девочками. У Лены. В семь часов.

Может, отменить? Сказать, что плохо себя чувствую?

Нет. Наоборот. Мне сейчас нужна поддержка. Нужно выговориться, получить совет. Лена и Оля – мои лучшие подруги, они меня поймут.

Я открываю холодильник, смотрю на продукты. Надо бы приготовить обед. Жизнь-то продолжается.

Достаю курицу, овощи. Начинаю резать, и это простое механическое действие немного успокаивает. Чищу картошку.

Ровно в двенадцать входная дверь открывается.

Я замираю с ножом в руках. Слышу, как Толя снимает обувь, верхнюю одежду. Идёт в ванную, моет руки. Потом его шаги приближаются к кухне.

Он входит. Выглядит хорошо – рубашка, джинсы, волосы причёсаны. Как будто и не было вчерашнего. Как будто он не лежал в больнице после аллергии.

Смотрит на меня долго, серьёзно.

– Марина, – говорит он, и голос звучит спокойно, даже чуть устало. – Послушай меня.

Пауза.

– Вчера... – продолжает он, но замолкает, подбирая слова.

Я откладываю нож, оборачиваюсь к нему.

И улыбаюсь.

Холодно, саркастически.

– Давай помогу тебе, милый. Вчера ты наврал мне про встречу с инвесторами, вместо этого поехал на квартиру к некой Амелии, где она облизала тебе всё с ног до головы, потом ты отужинал блюдом с орехами, получил анафилактический шок и оказался в больнице. Я ничего не пропустила?

Толя закрывает лицо рукой, садится за стол.

– Перестань, Марина. Не надо вот этого всего.

– Чего – всего? – Я делаю шаг к нему. – Не надо правды, которая колет тебе глаза?

Он резко опускает руку, и я вижу в его глазах злость.

– Послушай меня, – произносит он, и каждое слово звучит отчётливо, жёстко. Он встаёт, подходит ко мне. Близко. Слишком близко.

Я чувствую запах его одеколона – того самого, который покупала ему в подарок на день рождения два года назад.

– Ты взрослая женщина, – говорит он тихо, но в голосе столько стали, что я невольно делаю шаг назад. – Не надо устраивать цирк.

– Цирк сейчас устраиваешь ты, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Когда после вчерашнего пытаешься сделать вид, что ничего не произошло.

Он отворачивается, подходит к окну, засовывает руки в карманы джинсов. Стоит спиной ко мне, смотрит на улицу.

– Как давно вы с ней? – спрашиваю я, и удивляюсь, насколько строго звучит мой голос. Как будто я допрашиваю подчинённого на работе, а не разговариваю с мужем об измене.

– Я не собираюсь сейчас с тобой разговаривать, – бросает он через плечо. – У меня была анафилаксия. Я ночь провёл в больнице. Давай поговорим позже? У меня ещё несколько дел сегодня. Вернусь к ужину.

В его голосе нет ни капли раскаяния. Только усталость и раздражение. Как будто я докучаю ему по пустякам.

– Вечером меня не будет, – говорю я ровно. – Да и сидеть за столом в твоей компании мне совсем не хочется.

Он оборачивается, смотрит на меня вопросительно.

– Где ты будешь вечером?

– У меня встреча с девочками. – Я возвращаюсь к разделочной доске, снова беру нож, начинаю резать морковь. – А ты можешь встретиться с Амелией. Надеюсь, сегодня она приготовит побольше блюд с орехами, а не ограничится одним ореховым соусом.