Помню, как Олежка, мой брат, отговаривал меня.

«Маринка, ты с ума сошла? Ты его полгода знаешь! – кричал он, расхаживая по моей еще не опустевшей квартире. – Отдать все свои деньги какому-то мужику? А если он кинет тебя?»

«Не кинет, – упрямо отвечала я. – Я ему доверяю. Мы любим друг друга».

Олег тяжело вздохнул, потер лицо руками и сказал тише:

«Хорошо. Но давай хотя бы подстрахуемся. Я знаю хорошего юриста. Пусть он подготовит документы – на случай развода. Чтобы ты не осталась у разбитого корыта».

Я согласилась, просто чтобы успокоить брата. Мы с юристом оформили какие-то бумаги, которые Толя подписал не глядя – он тогда так спешил, столько всего было... Документы эти до сих пор где-то лежат в моем шкафу, в коробке со старыми фотографиями. Я ни разу не открывала ее с тех пор.

Олежка...

Сердце сжимается от боли, которая не притупляется годами. Семь лет прошло, а я все равно не могу спокойно думать о нем. О моем единственном брате, которого не стало из-за той страшной аварии вместе с женой. Осталась их трёхлетняя Софочка.

Я тогда чуть не сошла с ума. Недели плакала, не могла ни есть, ни спать. Просыпалась от кошмаров, в которых Олег звал меня на помощь, а я не могла до него добраться. Толя был рядом, держал меня, когда я рыдала в подушку, вызывал врачей, когда я перестала вставать с постели.

А потом мы забрали Софу. И эта маленькая девочка с огромными карими глазами стала моим спасением. Я не могла позволить себе развалиться – у меня была она. Мне нужно было быть сильной ради нее.

Софа до сих пор зовет нас дядей Толей и тётей Мариной. Психолог говорила, что не надо настаивать на «маме» и «папе» – ребенку нужно время, нужно право помнить своих родителей. Может быть, когда-нибудь она сама захочет называть нас иначе. А пока пусть будет так.

С дочками Толи от первого брака у меня сразу сложились тёплые отношения. Саша и Маша – двойняшки, сейчас им уже двадцать один год. Они учатся в университете, живут в своих однокомнатных квартирах, которые Толя купил им в восемнадцатилетие. Мы часто видимся, я помогаю им с английским – все-таки я в свое время преподавала, у меня и диплом переводчика есть.

Девочки называют меня просто Мариной, иногда – Маришей. И я вижу в их глазах благодарность за то, что я не пыталась заменить им мать, не претендовала на роль злой мачехи.

А Софочке достанется квартира ее родителей. Мы ее сдаем, а деньги поступают на счет, открытый на имя Софы. Когда ей исполнится восемнадцать, она сможет распоряжаться этими средствами. Там уже накопилась приличная сумма.

Собрание наконец заканчивается. Я выхожу в коридор, натягиваю пальто. На улице уже совсем стемнело, моросит мелкий дождь.

Дома Софья сидит за кухонным столом с учебниками. Увидев меня, она улыбается.

– Тёть Мариш, а завтра можно я к Вике пойду? У нее день рождения.

– Конечно, солнышко. А подарок мы купили?

– Ага, ты же помнишь, мы в субботу брали ей ту книгу.

Я сажусь рядом, обнимаю ее за плечи. София прижимается ко мне, и на секунду мне кажется, что вижу отражение Олега в ее чертах – те же карие глаза, тот же упрямый подбородок.

– Ты уроки сделала?

– Почти. Осталась только математика.

– Давай помогу.

Мы вместе решаем задачи, и я чувствую, как внутри разливается тепло. Вот оно, мое счастье. Моя семья. Толя, Софочка, девочки... Что еще нужно?

Когда София наконец заканчивает с уроками, я беру телефон и пишу в наш общий чат с подругами – Леной и Олей.

«Девочки, как насчет субботы? Может, соберемся как обычно?»

«Давай! – тут же отвечает Лена. – Ко мне приезжайте, я пирог испеку».

«Я тоже за!» – пишет Оля.

Мы встречаемся раз в две недели уже лет десять. Болтаем обо всем на свете, пьем, смеёмся. Эти встречи – как глоток воздуха, возможность остаться собой, а не просто женой, тетей, маркетологом.

Да, я работаю. Хотя Толя много раз предлагал мне уйти с работы, жить в свое удовольствие. Но я не могу. Мне нужно чувствовать себя полезной, нужно общение, нужна самореализация. Пусть это и небольшая фирма, пусть зарплата не ахти какая, зато я занимаюсь любимым делом.

Я набираю ванну, добавляю пену с запахом лаванды.

Раздеваюсь, смотрю на себя в зеркало. Сорок пять лет. Тело еще в неплохой форме, хотя грудь уже не такая упругая, а на бедрах появился целлюлит. Толя говорит, что я красивая. Давно говорил, правда. Месяца три назад, кажется.

Я залезаю в горячую воду, закрываю глаза. Наношу скраб для тела – кофейный, бодрящий. Потом маску для лица. Волосы собираю в пучок, чтоб не мешали.

Думаю о том, что скоро Толе исполнится сорок шесть. Надо будет устроить какой-нибудь сюрприз. Может, съездить куда-нибудь вдвоем? Давно мы никуда не выбирались, только с Софой на море летом.

Хотя Толя, наверное, откажется. Скажет, что некогда, что работа...

Телефон звонит, вырывая меня из размышлений. Я нехотя вылезаю из ванны, накидываю халат, хватаю трубку.

Незнакомый номер.

– Алло?

– Добрый вечер. Это родственница Анатолия Сергеевича Смирнова?

Сердце замирает.

– Да, я его жена. Что случилось?

– Говорит бригада скорой помощи. Ваш супруг госпитализирован с острым анафилактическим шоком. Вам нужно приехать в больницу.

Мир качается. Я хватаюсь за раковину, чтобы не упасть.

– Какая больница? Что с ним?

Мне называют адрес. Я бросаю трубку, лихорадочно вытираюсь. Халат летит на пол. Я натягиваю первое, что попадается под руку – мягкий спортивный костюм. Волосы еще мокрые, но плевать.

– Софа! – кричу я, вбегая в ее комнату. – Солнышко, я должна срочно уехать. Ты побудешь одна, ладно? Не открывай никому дверь!

София испуганно кивает. Я целую ее в макушку и выбегаю из квартиры.

Такси едет целую вечность, хотя на самом деле минут пятнадцать. Я сижу на заднем сиденье, судорожно сжимая телефон, и молюсь. Господи, пусть с ним все будет хорошо. Пусть это что-то несерьезное. Пожалуйста.

В приемном покое меня встречает врач – молодая женщина в белом халате.

– Вы супруга Смирнова?

– Да. Что с ним? Он жив?

– Жив, не волнуйтесь. У вашего мужа случился анафилактический шок. Мы успели вовремя.

– Но как? У него нет таких серьезных аллергий!

– У вашего мужа есть аллергия? – уточняет врач.

– Ну не особо... На яблоки, морковь и персики была.

– Это перекрёстные с аллергией на березу.

– Да-да, кажется, так, – киваю я, вспоминая, как много лет назад Толя объяснял мне, что не может есть эти фрукты.

– Понятно. У него случился анафилактический шок от орехового соуса. Орехи – сильнейший аллерген, тоже перекрестный с березой. Вероятно, ваш супруг просто не знал о наличии этой аллергии, потому что никогда не сталкивался с таким количеством орехов.

Я слушаю и не понимаю. Ореховый соус? Где? Когда?

– Откуда его привезли? – спрашиваю я, и мой голос звучит чужим.

Врач смотрит в бумаги.

– С квартиры по адресу…– она диктует адрес, и я понимаю, что это точно не адрес встречи с инвесторами. – Скорую вызвала девушка. Амелия Мартин.

Земля уходит из-под ног.

Что за адрес? И кто такая Амелия Мартин?

Но я понимаю.

Понимаю с абсолютной, ужасающей ясностью.

– Могу я... могу я пройти к нему? – спрашиваю я, и удивляюсь, как спокойно звучит мой голос.

– Конечно. Вторая палата направо. Ему делали промывание желудка и вводили гормоны, сейчас он уже в сознании.

Я иду по коридору. Ноги ватные. В ушах звенит.

Вторая палата. Дверь приоткрыта.

Толя лежит на больничной койке. Лицо его бледное, под глазами круги. Увидев меня, он пытается приподняться, и в его глазах я вижу страх.

– Марин... – начинает он хрипло.

Я молча подхожу ближе. И вижу на его шее странные отметины. Розоватые пятна.

Я подхожу вплотную к кровати, одной рукой откидываю одеяло.

Толя в одних больничных штанах. И его грудь, живот, плечи – всё запачкано помадой. Яркой, красной помадой. Следы поцелуев, отпечатки губ, размазанные пятна.